microbik.ru
  1 2 3 ... 7 8

УЧИЛИЩЕ. СЛУЖБА

История личности – это история её предков.

В. С. Пикуль.
Битва железных канцлеров

…Человек должен в поте лица отыски­вать то, что понимал инстинктом.

В. Ф. Одоевский.
Психологические заметки

Высшее военно-морское училище имени С. М. Кирова на Каспии – одно из одиннадцати высших морских военных училищ СССР. И… одно из четырёх, которых Россия недосчиталась после развала великой державы – Советского Союза.

Пригодность морского офицера к службе, пожалуй, могут определить пять военно-образовательных стандартов, которые можно назвать фундамен­тальными, генеральными, основополагающими:

— высокий уровень подготовки офицера как руководителя подразделения, корабля, части в мирное и военное время;

— способность организовать обучение и воспитание личного состава, поддержание необходимого уровня обученности и дисциплины;

— тактическое мышление и пространственное представление обстановки на море;

— способность принимать решение и брать ответственность на себя в условиях недостатка информации и дефицита времени;

— способность переносить тяготы и лишения военной службы, привычка к морю.

(Здесь я ссылаюсь на размышления начальника Балтийского военно-морского института контр-адмирала А. А. Римашевского, с которым вполне солидарен.)

Герман Угрюмов соответствовал этому перечню не только вполне, а и с большим “перехлёстом”!..

Воспитание в будущем офицере профессиональных и положительных качеств – это одна сторона, не меньшее внимание в дореволюционном Морском корпусе, кадетских и юнкерских училищах уделяли и искоренению врождённых и приобретённых человеческих пороков. Без них человек как бы неполон, однако они, оставь их без исправления и должного контроля, — станут непреодолимой помехой для формирования Личности. Личности офицера. Генерал от инфантерии П. О. Бобровский писал: “Отсутствие сознания собственного достоинства, недостаток самолюбия, изворотливая робость, неоткрытость, разного рода плутовские проделки и готовность пользоваться плохо положенным – вот те выдающиеся черты, доказывающие отсутствие хороших нравственных задатков и неотчётливое понимание нравственной нормы…” (Юнкерские училища. Обучение и военное воспи­тание юнкеров, том 2, 1873 г.). Особое внимание именно к нравственным нормам воина прослеживается от первых Уложений времен царя Алексея Михайловича, воинских артикулов Петра I, в суворовских афоризмах и размышлениях – вплоть до основополагающих параграфов череды военных уставов, утверж­денных в разное время разными российскими правителями. Нравственный кодекс русского офицера в итоге приобрёл точное афористичное очертание: жизнь – Родине, сердце – даме, честь – никому!

Потомок русских эмигрантов, писатель Владимир Волков, рассказывает: “Верность присяге всегда считалась одним из главных достоинств русского офицерства. Французский офицер командует, немецкий идёт позади своих солдат, направляя их, а русский встаёт под пулями во весь рост и первым бросается в атаку. Меня с детства воспитывали: если есть у офицера привилегии, то главная из них – рисковать собственной жизнью на глазах у солдат. Горд тем, что мои предки до конца остались верны Родине, не изменили присяге. Они покинули Россию, ибо не могли отказаться от своих принципов, но всегда оставались русскими”.

Обобщим: помимо обучения воинской специальности именно высокие нравственные качества будущего офицера культивировали в Каспийском высшем военно-морском училище, счастливым курсантом которого в 1967 году и стал молодой Герман Угрюмов, в первый и последний раз присягнув на верность Отечеству. Этой клятве он остался верен всю жизнь.

В Своде военных постановлений за 1869 год записано: “Присяга есть клятва, которую солдат даёт перед лицом Божьим на кресте Спасителя и на святом Его Евангелии: служить Богу и государю верою и правдою /…/, смело и весело идти в бой за царя, Русь святую и веру православную. Изменнику же присяги не будет пощады ни на белом свете, ни на Страшном суде Божьем”. В тексте самой присяги угрозы карой не было.

После Октябрьской революции и формирования Красной Армии в смутнейшее время для страны ВЦИК 22 апреля 1918 года, в день рождения В. И. Ленина, принял декрет об обязательном обучении всех трудящихся военному делу и утвердил “Формулу торжественного обещания”, которая – для вящего запоминания – печаталась в каждой “Служебной книжке красно­армейца”. Если текст присяги воина российской – подавляюще православной (“царской”, как уничижительно говорят и пишут) — армии стремился воздействовать прежде всего на душу человека, на его православную сущность, то “Формула…” основывалась на классовом сознании и завершалась недву­смысленным предупреждением: “…Если по злому умыслу отступлю от моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона”.

Время, время… 3 января 1939 года Президиум Верховного Совета СССР счёл нужным утвердить другой текст военной присяги, а 23 февраля того же года, в День Советской Армии и Военно-Морского Флота, его подписал Член Главного Военного Совета РККА И. В. Сталин. Вот этот текст Военной присяги.

Я, гражданин Союза Советских Социалистических республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжест­венно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выпол­нять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и началь­ников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.

Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся”.

10 июня 1947 года, уже после Великой Отечественной войны, опять возник новый вариант текста, близкий к сегодняшнему.

М. С. Горбачёв, великий специалист по разоружению страны, 13 декабря 1991 года своим личным указом утвердил опять-таки новый текст присяги, не обсуждённый ни депутатами Верховного Совета, ни военными людьми. Как мрачно шутили в те дни офицеры: “Всё бы хорошо, но непонятно – какому народу мы клянёмся, какую Конституцию мы обязаны защищать и, главное — какую Родину, если иметь в виду государство?..”

После развала СССР новый Президент РФ подписал 5 января 1992 года Указом №7 скоропалительный и не согласованный ни с кем (в том числе и с военными) текст ещё одной в истории России воинской присяги, в которой отсутствовало главное: “Я, гражданин…” (впрочем, этой важнейшей фразы не было и в “ставропольском” варианте). Наспех состряпанная цидулка обязывала некоего виртуального россиянина “не применять оружие против своего народа и законно избранных им органов власти” (именно эта формулировка объясняла спешность подписания Указа, включенного в десятку первых государственных указов, а также “соблюдать законы иного государства” — то есть в первую очередь уважать суверенитеты бывших республик разодранного в Беловежье СССР. Всё, понимашь, продумано!.. Слава Богу, век её был недолог: по этому ущербному тексту присягнули лишь два воинских призыва. Последний вариант Военной присяги появился 11 февраля 1993 года: “Я (фамилия, имя, отчество) торжественно клянусь на верность своей Родине – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать её Конституцию и законы, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно выполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независи­мость и конституционный строй России, народ и Отечество”.

Всё-таки: сколько скорби причиняет одна только мысль об истории Российского государства — как бы оно ни называлось в различные времена!.. Не стыдно и всплакнуть по такому поводу — “слить” эмоции в память Господа. Но! – “Что такое Отечество?” – задавался вопросом Алексей Степа­нович Хомяков. И отвечал сам себе: “Это та страна и тот народ, создавший страну, с которым срослась вся моя жизнь, всё моё духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан вполне жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце моё не изошло кровью и не высохло”.

А это — разве это не про Германа Угрюмова?.. Про него, про него!
Капитан 1-го ранга Виктор Алексеевич Смирнов:

Герман был уже на втором курсе, когда я поступил в училище. Позна­комились мы с ним в сентябре 1968 года. Я родом из Мценска Орловской области, разница в возрасте у нас в полтора-два года. Я поступил, окончив десятилетку, Герман уже успел понюхать самостоятельной жизни. Тем не менее сошлись мы сразу, и у нас быстро сложились довольно теплые отно­шения.

На втором курсе Герман уже был заместителем командира роты. Тут следует немного разъяснить. Командиром роты был, естественно, офицер; его заместитель и старшина роты – курсанты, командиры взводов – тоже курсанты. Но замов, как правило, назначали со старших курсов, Германа же назначили уже после первого года обучения.

Выделялся он и ростом, и габаритами, и общительностью – фамилия его как-то совсем не соответствовала характеру, жизненной энергии, которая из него прямо-таки выплёскивалась. Очень жёстким был командиром и при этом пользовался авторитетом у курсантов и преподавателей. Здесь ситуация объясняется точной фразой одного из наших полководцев: требовательность без личного примера уже есть тирания. Это прописная истина, ведь: учи наставлением в нужное время, достойным примером – всегда. Лорд Боллингброк даже выше забирал: “Самые суровые приказы смягчаются личным примером, и даже жестокость выглядит оправданной”. Вряд ли он читал в ту пору сочинения Боллингброка, скорее это было врождённое чувство порядочности, культивируемое в их семье.

Командиром роты у нас был капитан 3-го ранга Чирков, очень уважаемый нами человек, и он Герману полностью доверял. Уважал его и неоднократно ставил в пример младшим командирам и начальник факультета Василий Степанович Бойко, другие преподаватели. Дело в том, что он в учёбе наглядно проявил свое усердие и трудолюбие. Учеба давалась ему вначале трудновато: и тяжелое деревенское детство, и вечернее образование в ШРМ, которое вряд ли даёт больше знаний, чем обычная десятилетка, и год пропуска… Так ли я сказал – не знаю, но предметы брал он не с ходу, как те, кто еще вчера сидел за партой. Брал горбом! До третьего курса, по-моему, у него еще были тройки и четвёрки, потом – одни пятёрки.

Химический факультет, на котором мы с ним учились, состоял из нескольких отделений: дозиметристы – будущие начальники химических служб для АПЛ (в чистом виде); радиохимики (я был радиохимиком) – специалисты по контролю за ядерной энергетической установкой, это береговая служба, в принципе; и так называемые общие химики. Герман был общим химиком. Специальность общего химика предполагала дальнейшую службу на надводных кораблях в должности начальника химической службы в авиационных полках, на складах химического оружия и так далее: в ВМФ это специальность широкого профиля.

Характерный штрих – распределение молодых лейтенантов-химиков: кого направили на Северный флот, кого на ТОФ, кого на Балтику. Германа, единственного из выпускников, оставили на Каспийской флотилии старшим помощником командира корабля. Я не знаю случая ни раньше, ни позже, чтоб молоденького лейтенанта-химика сразу после училища назначили старпомом! Случай действительно уникальный. И он свидетельствует о том, насколько Герман Угрюмов был неординарным человеком. За год он освоил штурманское ремесло. Корабль, насколько я помню, числился в передовых.
Капитан 1-го ранга Юрий Алексеевич М-цев:

Это был большой пожарный катер, очень сложный по конструкции – это легко понять, если представить себе выполняемые им задачи. Такой корабль на Каспии был единственным – своеобразная “скорая помощь”, поэтому выучка и готовность команды должны были соответствовать стоящим перед ней задачам. И – соответствовала. Первой наградой Германа Алексее­вича была медаль “За отвагу на пожаре”, которой он гордился больше других.
Александр Угрюмов, сын:

В конце 90-х мы отдыхали в Новороссийске, и отец вдруг сказал:

— Надо съездить в Новочеркасск, там мой друг живет, мичман.

Поехали в Новочеркасск, не зная адреса. Но отец быстро отыскал дом Михаила Григорьевича Гудкова, с которым служил вместе еще на Каспии, с которым тушил пожар на бакинских нефтепромыслах. Встреча их была, конечно же, очень трогательной. Видно было, что она доставила искреннюю радость обоим – и мичману, и контр-адмиралу.
Михаил Григорьевич Гудков:

Случилось это осенью, уже в холодную пору. Прошло лишь полгода, как мы из Ленинграда получили это судно. Сначала командиром на нем был П-н, никчемный человек, Герман Алексеевич был у него помощником, я – мичманом на этом корабле. Вскоре выяснилось, что П-н как командир не соответствует своей должности, и командиром корабля назначили Угрюмова.

Загорелись нефтяные вышки мористее острова Наргина. Судя по высоте огненного столба – давление в этом фонтане не меньше 180 – 200 атмосфер. Наш корабль подошел первым. Бросили якорь, рядом эта гудящая лава – Дантов ад!.. На корабле у нас водяные пушки – у одних давление 70, у других – 110 атмосфер. Для наглядности: струю можно погладить рукой, как поверхность металлической трубы. Но горящую скважину такой мощи поди-ка потуши!.. Хотя насосы у нас тоже довольно мощные были на судне: по четыре двигателя на каждый насос, на один ствол водяной пушки перекачивали по 1000 тонн воды в час. 4000 тонн воды в час на горящую скважину в общей сложности.

Чтобы подойти к платформе, из-под которой гудел огненный столб, включалась система СВЗ – система водяной защиты, шестнадцать тонн только пенообразователя… А так не подойдешь! На мостике в рубке стёкла полопались от чудовищной температуры, хотя всё судно было покрыто водой из СВЗ. На палубе толстый слоище грязи, мы все в копоти, как черти. Наша задача – оторвать пламя от моря, не дать ему подняться вверх.

Подошли еще суда со специальными турбинными установками – три само­летные турбины. Удалось оторвать огненный столб от поверхности моря, на некоторое время огонь потух, но бушевал внизу. Кипит Каспийское море, жар-кошмар!.. Потом опять загорелся столб над поверхностью – мы снова отсекаем его водяными пушками. Потом – опять… Подошли два СВД – “Генерал Гамидов” и “Генерал Зейналов”. Установили вокруг пылающей скважины глубинные бомбы и разом их подорвали, чтобы отсечь от воды огненный фонтан. Борьба с огнём продолжалась не сутки и не двое, а почти два месяца…
Владислав Угрюмов, сын:

Аварийно-спасательная служба в тот раз вряд ли сама справилась бы, поэтому военные пришли на помощь. Я видел фотографии – даже они страшат. Горят нефтяные промыслы, какая картина пожара может быть ужаснее?.. А там ведь, на этих полуплавучих островках, нефтяники живут, там и всякие баллоны, которые если уж рванут, то не хуже бомбы… Людей они сумели эвакуировать, а проще – спасти.
Виктор Алексеевич Смирнов:

Сейчас я в запасе. Последняя моя должность была – начальник контрраз­ведки по Ленинградской военно-морской базе. Там, кстати, сейчас и находится наш родной с Германом химический факультет. В 1993 году, когда Герман Алексеевич был уже контр-адмиралом и служил во Владивостоке, меня разыскал наш бывший преподаватель, доктор наук Виталий Петрович Комлев – интереснейший человек, тоже очень колоритная фигура. Сидим, разговариваем, вспоминаем, потом он спрашивает:

— А где сейчас Гера Угрюмов? Талантливый был курсант. Я ему еще на первом курсе говорил: “Быть тебе, Угрюмов, адмиралом! Есть у тебя для этого все задатки, не растеряй их только, не растряси по дороге”.

Как мне приятно было сообщить, что он не ошибся и что Герман дейст­ви­тельно стал адмиралом! Такое прозрение учителя можно даже не комментировать…

Глава 3


<< предыдущая страница   следующая страница >>