microbik.ru
  1 2 3 ... 28 29

Как шагало искусство

По тропинке домой.
*
С чемоданом худым

И в плаще, поизмятом дорогой,

Чуть зажмурясь от солнца,

Из метро поднимаешься ты.

«Успокойся, — себе говоришь, —

Ведь сюда очень много

Приезжает народу

С любой широты…»

Вот и дом во дворе.

А каким он казался доминой!

От дождей посеревший забор,

Где играли в войну,

И скамейка с отчаянной надписью

«Коля + Инна».

До сих пор сохранилась она.

Ну и ну!

Мальчуган со значком —

Здесь Гагарин (на наших был

Чкалов).

Деревянная сабля.

В зеленых чернилах щека.

Он в знакомую дверь

Недовольно стучит кулачками.

Так когда-то и ты

Дотянуться не мог до звонка.

…А расспросам конца нет!

Где жил ты, где побыл, где плавал?

Тот же самый мальчонка

Нацепил твой матросский ремень.

И по всей коридорной системе

Шествует слава.

И тебя, как Колумба,

Встречает она в этот день.

Ты вернуться мечтал —

И упорства на это хватило.

Только вырос ты очень:

Не сразу узнали друзья.

Только раньше тебе

Всей вселенной казалась квартира.

Только жить тебе здесь,

Как в игрушечном доме,

нельзя.
Уют
Да здравствует приветливость кают,

Где в сумраке табачном перед

утром,

Сменившись с вахты, чай из кружек

пьют

И черта поминают поминутно.
Как будто лихорадит тонкий борт.

Гуляет шторм с девятибалльным

шиком.

И если есть на свете этот черт,

То он, наверно, за стальной обшивкой.

Согреешься — познаешь, как

продрог.

Стащив обледеневшую канадку,

Выплескивая волу из сапог,

Почувствуешь, что жить и вправду

сладко.
А море все грозится сгоряча,

И душу выворачивает качка.

Великолепна жизнь,

И черен чай,

И крепче спирта добрая подначка!
Надежда Мальцева

Надежда Мальцева — москвичка. Окончила вечернюю школу, работая в многотиражке завода имени Ильича. Ей 19 лет.

Надежда Мальцева
*
Отдайте мне тайны:

Зеленую тайну,

И красную тайну,

И черную тайну.
Зеленую тайну

Весенним листочком

Я вновь посажу

На дрожащую ветку.
И красную тайну,

Как птицу из клетки,

Я выпущу

В мутную проседь рассвета.
А черную тайну,

Как злобного зверя,

Запру на замок я

В глубоком колодце.
Весна
С бантиком юрким, в капоре мятом

Девочка скачет по белым квадратам.
Солнцу подставив косые морщины,

В сквере старушка жует апельсины.
В купол сияющий крестится богу;

Кошка мяучит, присев на дорогу.
Кашляет в сторону кто-то

с портфелем,

Шаг свой чеканит воин в шинели.
В дымке зеленой, как в паутине,

Ветер стрекочет по веточкам синим.
На руку сел красноватый жучок.

Сонно и ласково кличет смычок
Прямо в окне, где живет мой

Скрипач

Звонко в асфальт ударяется мяч.
Где-то в далеком всё это было —

И приходило и уходило.
Только девчонка в капоре мятом

Всё еще скачет по белым квадратам.
Телефону
Я ли тебя

Каждый день не ласкаю?

В черную трубку

Сердцем дышу,

Пальцами

Голос родной обнимаю,

Так,

Словно душу в ладошках держу.

Я ль не бегу к тебе,

Как мальчишка,

Лишь в коридоре

Раздастся звон?

Что же молчишь ты,

Что же молчишь ты,

Маленький, черный, злой

Телефон?
*
Не тронь,

Ты мнешь мои цветы!..

Не тронь,

Ведь это был не ты!

Я не могу остановить

Глаза свои,

Часы твои…

Молю, не тронь!

Там, в лепестках.

Мой дух живет —

Он хрупок так…

Не тронь,

Сломаешь ты его!

Там,

в сердцевинке, —

Легкий вздох…

Не тронь!

С тобой день ото дня

К земле

Пригнется стебелек…

Не тронь меня!

Не тронь цветок!
*
Люди проходят передо мной.

Здравствуй! — Прощай.

Кто-то хороший, кто-то плохой.

Здравствуй! — Прощай!
Все, как один, для меня близки.

Здравствуй! — Прощай!

Все, как один, от меня далеки.

Здравствуй! — Прощай!
Мимо проходят и говорят:

Здравствуй! — Прощай!

Кто-то из них вернется назад?

— Здравствуй!..
Повесть
Геннадий Бокарев
Геннадий Бокарев родился в денабре 1934 года на Урале. По окончании средней школы служил в Советской Армии. После армии работал на заводе, сначала рабочим, потом техником. Сейчас Бокарев — инженер «Уралмаша».

Печатается впервые.
МЫ
1
Я сижу, бросив отяжелевшие руки вдоль канатов и вытянув ноги. Я устал. Я очень устал. Мне хочется встать и уйти с ринга. Мне хочется под душ: тогда не будет так жарко и воздух не будет таким упругим. Но я знаю: через несколько секунд меня позовет гонг, и я встану. Я встану и подниму перчатки, потому что впереди третий раунд. Гонг. Я иду.

Противник бросается ко мне. Я делаю шаг в сторону — он проносится мимо, — и, мягко развернувшись на носках, я длинно бью справа. Попал! Теперь загнать в угол и бить, бить, бить!

Но я не успеваю. Противник, прикрываясь плечом, поворачивается ко мне. Я снова вижу смутный треугольник его лица, а на лице — только глаза, настороженные и какие-то ищущие.

Он атакует. Я ловлю его левый прямой правой ладонью и пытаюсь уйти, но он догоняет меня. Ослепляющий удар в подбородок, ком тупой боли в правом боку… Я перекрываюсь локтями и перчатками и тоже бью — коротко и зло.

Мне плохо. Мне совсем плохо. Противник «задавил» меня в ближнем бою. Я проигрываю. Нужна атака. Одна хорошая, смелая атака — и там посмотрим!

Противник на мгновение отпускает меня. Тогда иду я. Он предупреждающе поднимает перчатки, но я все-таки иду.

Больше я ничего не помню.

В нос ударяет что-то острое, неприятное. Я открываю глаза. Прямо передо мной — полное лицо с ярким пятном рта. Я знаю это лицо. Оно всегда рядом с тем, кому плохо. Сегодня оно рядом со мной, — значит, это был нокаут…

Постепенно ко мне возвращаются звуки. Я слышу добродушное:

— Отдохнете месяц-другой, и все будет в порядке!

Я пристально вглядываюсь в это мягкое, улыбающееся лицо. Я пытаюсь понять, почему вдруг я должен буду отдыхать да еще месяц-другой. А лицо отодвигается, и я вижу, как высокая фигура в белом удаляется, неся в руке маленький чемоданчик с красным крестиком на крышке. Бесшумно затворяется дверь. В комнате остается только резкий запах нашатыря. И я. И еще кто-то. Этот «кто-то» поддерживает мою гудящую голову.

Я поднимаю глаза. Это Ленька. Мой противник. Он улыбается.

— Как дела?

Я не отвечаю и пытаюсь встать. Ноги противно дрожат, и мне приходится опереться на горячую Ленькину руку.

— Дуешься? — тихо спрашивает Ленька.

Я не отвечаю. Я злюсь. Я злюсь и ничего не могу с собой поделать.

— Зря! — говорит Ленька. — Зря полез в ближний! Ведь ты же выиграл два раунда! Надо было просто тянуть время — и бой был бы твоим!

Я молчу. Я и сам знаю, что бой можно было выиграть. Но я знаю еще и то, что Ленька никогда бы не стал тянуть время. Он дрался бы до конца.
2
Мы идем по улице и молчим. Я чувствую: нужно сказать что-нибудь или ткнуть Леньку кулаком в бок. Тогда Ленька сразу улыбнется, и нам обоим станет легко и просто. Но я не могу.

А низкое солнце бьет прямо в глаза, и косые тени деревьев ложатся нам под ноги. Устало прихрамывая на стрелках, ползут полупустые трамваи.

Ленька, потянув меня за рукав, сворачивает направо. Я не сопротивляюсь. Мне сейчас очень не хочется быть одному…

Возле Ленькиного дома — кучка парней. Они смотрят на нас и перешептываются.

— Вон тот, длинный, ох, и здорово дерется! — доносится до меня, и я краснею.

Мы подходим к парням.

— Привет! — кивает Ленька.

Парни отвечают хором и почтительно пропускают нас.

— Как сегодня? — спрашивает кто-то. Ленька неопределенно хмыкает.

— Выиграл. Нокаутом. У меня, — отвечаю я, стараясь не опускать глаз, и слышу восхищенное:

— Молоток!
Нам открывает Полина Викторовна, Ленькина мама. Критически оглядев нас, она улыбается.

— Ну, Кирибеевичи, марш обедать! А это, — она показывает на Ленькин синяк, — можно было заработать и возле пивной. Незачем было два года подряд пихать кулаками во всякие там мешки и груши…

Она не спрашивает, кто победил. Она знает и так. И она рада — я вижу это по ее глазам.

Мы сидим за маленьким кухонным столом и уплетаем котлеты. Полина Викторовна продолжает так же иронически:

— Вы знаете, Боря, — это она ко мне, — мой милый сын собирается выкинуть очередной фортель…

— Мама! — негодующе произносит Ленька и кладет силку.

— Он, видите ли, пожелал совершить вояж в одну из зарубежных стран…

— Мама!!

— Ешь. Котлеты стынут. И уж позволь мне открыть твою страшную тайну…

Тайны на самом деле нет. Я знаю, о чем хочет рассказать мне Полина Викторовна. Знаю потому, что мы с Ленькой решили уехать вместе. Еще в прошлом году. Это получилось совсем неожиданно.

Ленькин отец работал на нашем заводе. Директором. А потом он получил новое назначение и уехал. В Индию. Вместе с ним уехали трое парней с нашего завода. Все трое — бульдозеристы. И мы с Ленькой подумали тогда: если могут они, то почему не можем мы? И решили: можем!

— Монтигомо в новом издании! Он полагает, что краденого пистолета и мешка с сухарями ему вполне достаточно, чтобы защитить и осчастливить Кубу, Думаю все же, что лопата там нужнее.

Все правильно: мы решили уехать именно на Кубу. Но мы не возьмем с собой ни краденых пистолетов, ни мешков с сухарями. Мы возьмем с собой только права бульдозеристов. Как те трое, из транспортного. Правда, мы еще не бульдозеристы пока. Мы токари. Но через месяц мы кончаем курсы дизелистов при ДОСААФе и получаем права. Это будут права трактористов, но ведь это уже больше половины дела. Бульдозер мы одолеем еще быстрее, а потом…

А потом будет Куба!

Мы, наверно, не стали бы связываться с тракторами и курсами, если бы не было Кубы. Но Куба есть. А раз она есть, мы должны быть там.

Полина Викторовна, посмотрев на меня, вздыхает:

— Кажется, я ошиблась адресом… Вы тоже хотите на Кубу, Боря?

Я изображаю улыбку и давлюсь котлетой.
— Ну? — говорит Ленька, когда мы остаемся одни.

— Давай! — говорю я.

На столе появляется кучка чистых листов бумаги и один грязный. Потом — карандаши и линейка. Мы упираемся взглядами в грязный лист. На нем — десяток эскизов, понятных только нам с Ленькой. Мы набросали их вчера после смены. И вот почему.

Детали, которые обрабатывает наш участок, совсем как будто простые. Но на них уходит страшно много времени, потому что на каждую нужно не меньше двух переналадок. И скорость. Уже целую неделю нас тошнит от ленивых оборотов шпинделя и от ровного, какого-то сытого гудения станков. А увеличить скорость нельзя: на этом сплаве садятся даже быстрорезы. Мы едва-едва натягиваем норму, и от этого нам тоже становится не по себе. Ведь это, наверно, плохо, когда человек всю жизнь делает только норму.

Мы сидим и молча грызем карандаши. Вдруг Ленька хватает чистый лист и выводит на нем загогулину. Рядом — вторую.

— Так? — спрашивает он и подвигает листок мне.

Теперь я понимаю, что эти немыслимые загогулины должны обозначать резцы, и молча ставлю на листе жирный крест.

— Почему? — удивляется Ленька.

— Потому что сядут, — говорю я. — Угол не тот.

И рисую рядом с крестом чертика без рогов, но зато с двумя хвостами. Обязательно с двумя, потому что резцов в нашем приспособлении должно быть два. Или даже три. И я пририсовываю чертику третий, самый длинный хвост.

— Значит, на сколько? — спрашивает Ленька.

— Значит, почти на два квартала. Если без приспособления.

— Или?

— Или всего на месяц. Если выйдет.

— Надо, чтобы вышло…

Мы сидим и молча грызем карандаши, а в окно мягко стучится город.
3
Солнце над крышами и на влажной спине мостовой. Всюду солнце, хотя еще только семь часов. На улицах пусто, но у проходной уже очередь. Она очень маленькая пока, и я скоро выхожу на заводской двор. Там тоже солнце и зеленые тени.

Я толкаю гофрированную дверь механического, шагаю через высокий — почти до колен — порог и быстро иду вдоль бесконечного ряда станков. Выстроившись в колонну по четыре, дремлют грузные полуавтоматы. Только у входа в четвертый пролет они почтительно расступаются: смутной горой металла там высится громадный карусельный. Словно мамонт в овечьем стаде.

Я люблю приходить в цех пораньше. Все темно и немножко таинственно тогда. И верится почему-то, что в тихих закоулках цеха живут маленькие, смешные и очень деловитые гномы. Гномы XX века. В спецовках и с ключами в руках. Если остановиться на минуту и прислушаться, можно очень ясно услышать тихое постукивание и частое, прерывистое дыхание: это гномы обходят участки перед сдачей ночной смены.

Гномы жили в старых сказках и в кино о Белоснежке. Пусть это и смешно, только мне хочется, чтобы они жили и в нашем цехе…

Я прохожу в самый конец последнего, четвертого пролета, сворачиваю направо, открываю еще одну дверь и попадаю в маленькую квадратную комнату, заставленную станками. Это наш участок. Мелкосерийный.

Мне нравится работа мелкосерийщика. Заработок, правда, ниже, чем на потоке, зато интереснее. Очень часто меняют детали, и приходится привыкать к каждой. И есть возможность подумать, как, например, сейчас.

Я подхожу к своему станку, достаю из кармана эскизы и раскладываю их на тумбочке. Надо как следует присмотреться к деталям и еще раз подумать. И я думаю.
— Здоров!

Две тяжеленные ручищи опускаются мне на плечи. Я, не оборачиваясь, киваю. Я знаю, кто это. Это Кочкин и Мащенко, «братья-разбойники». Они совсем не братья на самом деле. Их зовут так потому, что никто и никогда не видел Кочкина без Мащенко и наоборот.

Две скуластые чубатые головы свешиваются над эскизами. Пять минут усиленного сопения, и:

— Бачишь?

— Бачу.

— А?..

— Эге ж!

Они поняли друг друга, и я понял их. Поэтому я заявляю:

— Посмотрим!

— Побачим! — в голос отвечают они и вразвалку — бывшие морячки — топают к своим станкам. Тотчас же в их руках появляются белые тряпочки: «братьяразбойники» начинают «драить медяшку», а попросту — протирать и без того сияющие станки.
— Привет, работяги!

На участке появляется Тютя, он же Сашка Лямин. Его никто не зовет Сашкой, а тем более Ляминым. Его все зовут Тютей и, по-моему, правильно делают.

А Тютя, мимоходом заглянув в мои бумажки, презрительно сплевывает и говорит пришепетывая:

— Тарлям-барлям-барлюшечки? Ну-ну!

Я не отвечаю. Я вообще стараюсь не разговаривать с Тютей, потому что не люблю его. Не люблю его шикарную походочку и шепелявый говорок. Тютя почему-то уверен, что именно так говорят одесситы. Он никогда не был в Одессе, но всегда называет ее Одесса-мама. И это мне тоже не нравится.

А Тютя вдруг заявляет:

— Бабу бы тебе, студент, ядреную да водочки с полкило — куда б те твои бумажки девались!

С меня хватит. Сейчас я обернусь и скажу Тюте что-нибудь интересное. Но я не успеваю.


<< предыдущая страница   следующая страница >>