microbik.ru
  1 2 3
что они платят, и что это их деньги, и они должны заплатить чтобы решить проблему, а если они не решат, то они там будут ... переизбраны, потеряют доверие, репутацию, получат недовольство людей, в общем, столкнутся с реальными последствиями. Они начинают выбирать. А когда у нас решают о том, что развивать и как отчитываться в тех местах, где вообще не знают, как происходит работа на земле. А оценивают результаты те, кто никак не страдал от проблемы и только по цифрам, которые могут никак не отражать реальную ситуацию, тогда целью работы становится совершенно другое. И они получат, кстати, такие же отчеты и такие же цифры. Все это мне напоминает анекдот про экипаж самолета: Капитан: Штурман, прибор!

– Двести!

– Что «двести»?

- А что «прибор»?»

Так и у нас в жизни: Сколько у вас в год было в работе семьей?

- Тысяча пятьсот!

– Что «тысяча пятьсот»?

-А что "в работе"?

Вот я сегодня был на очередном круглом столе центра «Дети улиц», меня наша социальна сфера восхитила очередной раз. И там все снова говорят, что надо работать с семьями. Об этом говорят 10, а может и больше, лет. Там сейчас активно развивается идея социальной оценки рисков потребности и так далее... Я говорю: «Замечательно, зачем оценивать-то – дальше-то что?» - «Ну, дальше надо будет работать с семьей» - «Кто? И как?» - «Ну, тот, кому положено». А кто это умеет делать? Или кто тому готов учить? Заложены ли средства на обучение? Этих вопросов никто не касается. Вот примерно так.
И теперь я уже со всеми экскурсами закончу и обозначу место социальной работы. Говоря о месте социальной работы (а «социальных работ» много) я буду обозначать место социальной работы, которую ведем мы. Это специфическая социальная работа, это социальная работа с семьями подростков в трудных ситуациях. Потому что ведь есть другого вида работа: социальная работа с пожилыми, и есть социальная работа с инвалидами, и это другая специфика. Ну, например, с пожилыми, действительно очень много поддерживающей терапии. Или много социальной работы с пожилыми может вестись по обращению самих пожилых людей. Социальная работа, которую ведем мы, имеет две специфики. Во-первых, мы работаем с ситуациями людей, которым жить еще очень много, и собственно, которые еще не достигли возраста активного действия. И нам нужно помочь им не стать постоянными получателями социальных услуг, нам нужно помочь им в конце концов расстаться с социальной службой. Это первая особенность, потому что когда работа идет с пожилыми, то задача звучит совсем по-другому. Ну, и работа с инвалидами - это тоже иная ситуация. Хотя когда мы начали работать с интегративными учреждениями, например, Центром лечебной педагогики, стало понятно, что у них тоже задачи во многом сходные. Интеграция, инклюзивное образование, делают большой акцент на возвращении своим клиентам статуса активных членов социума. И у нас сходная задача.

Наш подход, который мы сейчас разрабатываем, мы называем Восстановительным. Мы взяли его основные положения во многом от идеи восстановительного правосудия. Мы видим его как альтернативу реабилитационному и карательному подходам, то есть, подходу, связанному с оказанием услуг реабилитационного характера, и карательному или административно-карательному. Школа у нас тоже скорее осуществляет репрессивный подход в решении проблемных ситуаций. Если, не карательным, то репрессивным его вполне можно назвать, ну, или административно-репрессивным. Мы противопоставляем Восстановительный подход, как тому, так и другому подходу, которые рассматривают человека, семью, подростка как некий объект. Или объект наказания или какого-то воздействия. Или объект оказания услуг. И приведение его в соответствие с некоторыми социальными нормами. Восстановительный подход мы позиционируем как партнерский подход, который приглашает и предлагает нашим клиентам партнерство и сотрудничество в изменении ситуации. Сейчас чуть подробнее про эту часть расскажу.

Я читал в учебнике у Черникова, он ссылается на модель Оудсхоорна выделяющего несколько уровней диагностики, в соответствии с которыми организуется оказание психологической поощи: физиологический уровень помощи, то есть, медицинских услуг, индивидуально-психологическая помощь (личность, эмоциональные проявления, поведение и т.д.), и здесь мы размещаем классическую индивидуальную психотерапию: гештальт-терапия и психоанализ. Следующий - уровень семейной системы, и соответственно - семейная терапия. И есть социальное окружение и ему соответствует социальная работа или работа с социальным окружением, в социальном контексте. В свое время, чтобы отгородиться от распространенного стереотипа о социальной работе, ввести различия между собесом и социальными работниками, которые выполняют вот эту функцию, мы подумали о распространении более широкого в применении к себе термина «социальная терапия». На мой взгляд, то, что мы делаем, очень отвечает именно развитию идей психологической помощи: от индивидуально-психологической, через семейную терапию как работу с группой, к еще более экологичной работе, когда мы не просто пытаемся помочь человеку найти себя в семейном окружении, мы входим в социальный контекст человека, так как он, его проблемная ситуация тоже заключается не только и не столько в семейном контексте. Он находится в пространстве различных социальных влияний. И поэтому социальная терапия, на мой взгляд, очень актуальная формулировка, которая вполне этому отвечает.

Дело в том, что наша семейная служба действительно все-таки состоит из психологов, которые привыкли быть в терапевтическом контексте, и они часто пытаются ввести семейную терапию вместо социальной работы. Я их очень понимаю, потому что, во-первых, это очень тонкая грань, а во-вторых, это несколько привычнее и приятнее. Возможно, вообще приятнее, а возможно, еще дополнительно, учитывая нашу социальную ситуацию, самые сложные участники этой работы оказываются, как ни странно, не подросток и не его семья, самыми сложными участниками оказываются специалисты. Если я скажу, что это специалисты школ, педагоги, никто даже и не удивится, но, к сожалению, у нас, оказывается, очень разные представления о помощи и полезности. И, если в контексте других образовательных программ, импортных программ, идея партнерства с подростками, с учениками, достаточно развита, то у нас есть очень ясные представления о позиции, что педагог знает, что и как правильно, а ребенок является некоторым объектом получения знаний. Когда я предлагал нашим педагогам посмотреть на свою работу как на помощь ребенку в получении образования, для них эта идея оказалась несколько не близка, я скажу так мягко. Поэтому, когда мы предлагаем включиться в эту работу, например, нашим партнерам из школ, они рассматривают себя не как равноправных или равноценных участников. А скорее как участников, которые задают, что должен сделать ребенок или семья, и указывают, как мы должны их исправить, и это совсем не похоже на поиск совместных решений.

Тем не менее, с теми школами, и другими учреждениями, с которыми у нас достаточно долгое сотрудничество, перспектива у нас уже появилась, особенно на уровне людей, конкретных специалистов, ситуация изменилась очень серьезно.

Сейчас я сделаю паузу для задавания вопросов, и накидаю этапы нашей социальной работы со случаем. И потом мы сможем соотнести, что из этого и какие аспекты, или какие именно психотерапевтические инструменты мы можем использовать на тех или иных этапах.

Первый этап. Какой бы этап терапии вы выделили? С чего начинается?

Голос из зала: С контакта.

М.: С контакта, а у нас первый этап начинается с получения запроса. Причем, получение запроса от социальной структуры, социума. Мы – социальные работники. Как я уже говорил, ситуация на начало нашей работы... С кем мы работаем? Мы работаем с теми подростками, кто начал создавать социуму проблемы. Эти проблемы могут быть самого разного характера. И проблемы доставляются именно социуму. И у нас есть предположение, смелое предположение, что они доставляют социуму проблемы, потому что... Тут следуют разные варианты ответа и поэтому разные действия. Ну, например, один из распространенных ответов – потому что они негодяи, и их нужно сажать или контролировать. Второй распространенный ответ: потому что они имеют недостаточно знаний, поэтому их нужно информировать. У нас очень много литературы, брошюрок издается, но вот как раз те, кому они предназначены, их не читают. Их читают те, кому они не предназначены, их читают тревожные мамы. Прочитав о том, какие действия могут совершать их подростки, они могут быть агрессивны, употреблять психоактивные вещества и еще чего-то... Они так пугаются и еще больше начинают контролировать своих подростков, которые, в общем-то, часто и не относятся к группе наибольшего риска. А те как раз которые уже употребляют психоактивные вещества, они с этими брошюрками могут не встретиться, а если встретятся, то по нашему опыту редко их читают. А если и читают, то скорее удивляются: ну, и чего?

У нас есть предположение, что подростки доставляют проблемы социуму, потому что у них действительно есть некоторые собственные сложности, что им тяжело. И решают свою тяжелую ситуацию они вот таким каким-то своим способом, который не очень приятен для каких-то других людей. Ну, например, почему подросток прогуливает школу? Причиной может быть очень много вещей. Кстати, чаще всего, когда мы спрашиваем учительницу, классного руководителя, часто возникает примерно следующий диалог:

- Да Петров конченый человек.

– А чего так?

– да, понятно, что семья.

- Ну, всем понятно, что семья, и что же делать?

- Я в дневник замечание написала, ругалась там, ну, вызывала, грозила, милицией грозила – ничего не помогает! С ним все бесполезно.

- А с родителями говорили?

– Да что толку с его родителями-то говорить?

Это очень типичная такая ситуация. Соответственно, чтобы нам войти в эту ситуацию, самая большая сложность, заключается как раз в том, что именно эти люди, которые доставляют проблемы социуму, не обращаются за помощью к психологу. Не обращаются ни подростки, которые уже начали устраивать проблемы социуму, ни их родители, тоже часто не обращаются за помощью к психологу.

Хотя, сейчас стали чаще обращаться... Кстати, иногда... я не могу отказать себе в удовольствии частной практике, ко мне приходят родители подростков сами. Они приходят с очень похожими на нашу социальную работу ситуациями. Ситуации длительного непосещения школы, конфликты с милицией, ситуация наркомании, даже наркодиллерства, - они сейчас достаточно распространены. Есть и другая тенденция, в социальную работу попадают нетрадиционные для социальной работы, статусные семьи.

Один, на мой взгляд, необычный для меня случай именно социальной работы – это когда мы получили запрос от районной комиссии по делам несовершеннолетних, запрос на девочку, которая стала прогуливать школу, она прогуляла 2 месяца школы. А когда мы начали работать с этой ситуацией подробнее, оказалось, что эта девочка не просто прогуливала школу два месяца. Она, украв ноутбук у своего папы, который является, являлся на тот момент завом службы безопасности одной из крупных компаний, продала его. На эти деньги уехала со своим молодым человеком в Коктебель. Причем, параллельно она еще употребляла психоактивные вещества, здесь я тоже много нового в этой ситуации узнал, что димедрол употребляется внутривенно, от этого, оказывается, возникают еще болячки на местах употребления, потому что он имеет какую-то химическую реакцию. А до всего этого она занималась конным спортом, рисованием, музыкальная школа... И вот на тот момент, когда все это случилось, девочке было 14 лет. То есть, до 15 чуть-чуть не дотягивала. Отдельной сложностью было попасть в дом этой девочки, потому что это был ведомственный дом, обнесенный охраной, туда было пройти без специального пропуска невозможно. Но, тем не менее, она к нам попала через комиссию по делам несовершеннолетних, и мы работали с ней как социальная служба. Изначально, папа не был готов обращаться к психологу в принципе. Но, тем не менее, наша работа состоялась, социальная работа была небольшая, но они пришли на прием к психотерапевту, и один из визитов - всей семьей. То есть мы здесь действительно сочетаем и то и другое. Социальная работа для нас является очень важной, и социальная терапия, но, тем не менее, не замена семейной и индивидуальной психотерапии.

Мы вот проводя эту границу достаточно гибкую, и не всегда зная, где начинается одно, и где заканчивается другое, используя технологии семейной терапии в нашей социальной работе, не называем это семейной терапией. Есть очень важная разница. И главная разница в том, что мы начинаем работать не по запросу семьи или клиента и пользуемся информацией не только той, которую нам дает клиент. Мы пользуемся информацией от разных социальных источников, а также ставим в известность клиентов, что мы в то же время должны делиться с ними некоторой информацией, и некоторой – обязательно. Некоторой необязательно, а некоторой – обязательно. И мы обозначаем нашим клиентам, что мы должны делиться определенной информацией, в том числе для того, чтобы они тоже сами нормировали ту информацию, которую они готовы давать, а которую не готовы.

Ну, вот например, самый яркий случай социальной работы когда возникает подобная дилемма: подростки из доверия специалисту сообщают, что они собираются совершить рейд на концерт репперов и демонстрируют "заточки". Соответственно, мы в этой ситуации вынуждены сообщить, что им придется или отменить рейд в этот раз, потому что они уже поставили нас в известность, а мы как представители нашей специальности не имеем права сохранять в тайне информацию, если это может нанести вред жизни и здоровью других людей. Соответственно, в следующий раз вы можете совершать эти рейды, мы не можем их запретить вам, хотя мы их не поддерживаем, но, темнее менее, если вы хотите дальше совершать их, вам, как минимум, придется с нами не делиться. Да, это действительно так.

Ну, и также мы встречаемся с ситуациями употребления, в том числе психоактивных веществ, а не только пива. Нам важно быть в контексте, но если мы начнем, например, передавать всю эту информацию или выявлять эту информацию, то на этом наша социальная работа закончится. Но, тем не менее, мы можем поделиться частью информации, и они должны об этом знать. То же самое с семьей. Там, правда, такие резкие ситуации возникают реже. Например, это могут быть ситуации явного физического насилия, они могут достигать того уровня, когда мы вынуждены будем принимать другие меры. В принципе, мы и так сообщаем об этом, мы сообщаем о недопустимости физического насилия, что если мы будем встречаться с этими фактами, мы будем, продолжая социальную работу, активно привлекать другие органы. И, конечно, для психотерапевта эти ситуация могут встречаться реже. Для психотерапевта это тоже очень похожая ситуация.

Итак, сначала получение социального запроса. Второй этап после получение запроса – это установление контакта с представителями семьи.

Ну, и потом можно 2 со штрихом, наверное, установление контакта с остальными участниками этой ситуации. Потому что представитель семьи это обычно родители и чаще всего мама, с которой дальше активно следующий контакт осуществляется.. Контракт часто заключается нами не письменноЗдесь когда мы выходим на контакты с семьей, это моно назвать вторжением. На самом деле, это вторжение в семью, конечно. Мы, разумеется, вторгаемся не через подростка, а через человека, который имеет в семье власть и право принятия решений, чтобы наш контакт сработал. А после этого стараемся установить контакт с остальными участниками ситуации.

Следующая в этом этапе очень важная вещь – это заключение контракта. Письменный контракт, он пугает, хотя мы сейчас при всех вопросах стараемся письменный контракт вводить. Но часто мы ограничиваемся устным контрактом. Он очень важен. Заключение контракта...

Четвертый этап очень простой, это собственно реализация контракта. В этом контракте должна быть распределена ответственность всех участников ситуации. В том числе самих представителей семьи, в первую очередь самих представителей семьи. И здесь очень важно не принять на себя специалисту больше ответственности, чем он может взять. Даже не больше, чем он хотел бы, а чем он может взять. Потому что это очень опасная для специалиста ситуация, как только он возьмет больше ответственности, он обязательно ее не сможет вынести. Другими словами, четвертый этап - сотрудничество. Именно сотрудничество. Дело в том, что очень много идей в социальной работе, в нашей отечественной практике сейчас, идеи про воздействие. И возможно, в каких-то контекстах они работают. Но, к сожалению, по нашему опыту и в нашей системе, возможно, даже они лучше воздействуют за рубежом, потому что там действительно реальная система законного контроля. То есть при всей гуманности европейской системы слышал такие примеры, когда предписано ребенку ходить в школу, то он будет ходить в школу. Даже если рядом с ним будет сидеть полицейский. У нас такой системы нет, поэтому по большому счету вся жесткость наших законодательств сводится примерно к тому: ничего-ничего-ничего, а потом – всё! И это начиная с уголовного права и судопроизводства, заканчивая ситуациями лишения родительских прав. То есть долго-долго, в течение 5 лет, семья может состоять на учете Органах опеки, в комиссии по делам несовершеннолетних, ее могут вызывать-вызывать-вызывать, те к ним будут ходить-ходить-ходить, там будут пугать-пугать-пугать, а потом – бабах! – и лишат родительских прав. Причем, какой-то профессиональной помощи практически нет. Когда мы там спрашиваем, а что с этой семьей было сделано? Ведь мы подключаемся к самой ситуации, когда ребенок уже в подростковом возрасте, часто семья уже в течение нескольких лет состоит на учетах. Мы часто сталкиваемся с ответом, что: «мы уже всё перепробовали». И это «всё» вот реально: вызовы на комиссию, угрозы и прочие какие-то административные меры. А, еще штрафы! Да, штрафы это очень смешные штрафы, звучит он так: «от 1 до 5 минимальных окладов труда», в переводе на русский от 100 до 500 рублей. Ну, конечно, это неприятно, наверное. Еще сама процедура заседания комиссии, когда они пытаются компенсировать отсутствие каких-то реальных рычагов доставлением неприятностей во время своего заседания. Вот мы и пытаемся дать альтернативу подобным мерам, дополнить их профессиональной социальной и психологической помощью.

Пятый этап – подведение итогов сотрудничества. Это очень важный этап, потому что мы, как я уже говорил, позиционируем процесс, как достаточно краткосрочную работу. А вообще социальный цикл социальной работы, предпочитаемый нами, проходит в период от 3 до 5 месяцев. За 3-5 месяцев это и происходит. И нам важно эти итоги подвести и зафиксировать. И желательно так, чтобы клиенты ощущали результаты сотрудничества как плоды в том числе, своих собственных усилий.

И последний этап – завершение случая. Так как все наши специалисты являются все-таки сотрудниками нашего государственного центра, и они должны выполнить какие-то определенные функции и процедуры для завершения случая. В том числе и написать заключение в орган, направивший подростка. То есть, на все отправленные запросы мы должны дать ответ. Завершение случая, отчет о работе в данной школе.

Вот примерно краткая схема, или этапы социальной работы. Далее я чуть-чуть остановлюсь на каждом этапе, но вот здесь я сделаю все-таки паузу. Если возникли какие-то вопросы, уточнения или, например, есть желание остановиться на каком-нибудь аспекте побольше или подробнее. Или что-то слишком и так все понятно...

А.В.: У меня есть вопрос. Скажите, вот обращаются некая структура, человек, который в этой схеме не является клиентом. Каким образом нарушается основное правило взаимодействия терапевтического: кто обратился – тот и клиент. В-общем, понятно, что вы, вроде как так и не рассматриваете. При этом очевидно, что вот эти вот, кто к вам обращаются, они же вас и травмируют.

М.: Очень хороший, на мой взгляд, вопрос. Действительно я на этот момент не обратил внимания. Когда я говорю про социальную терапию, мы рассматриваем не проблемного человека, и даже не проблемную семью, мы отказались от такого рассмотрения... Мы даже вначале называли нашу службу «Помощь кризисным семьям». Сейчас же мы ее переименовали «Помощь семьям в кризисной ситуации» - это значит, что мы работаем с социальной ситуацией и с ее участниками. Это ситуация некоего конфликта. Соответственно, мы воспринимаем (не знаю, как они относятся к тому, что мы их так воспринимаем), любого человека, кто к нам обратился с запросом, как одного из участников ситуации, как одного из клиентов. И поэтому очень важно на этом сосредоточиться. И поэтому следующая наша интеракция, установление контакта с клиентом, это будет не вторжение в семью в полном смысле, на самом деле в нее уже вторглись, вот эти социальные институты уже обратили свое внимание на эту семью. И мы обращались не как вторгающиеся, не проламываем брешь, а мы заглядываем в эту брешь и спрашиваем: «А может, вам помочь?» Да, я понимаю, что здесь очень тонкий момент, например, обычно кто является главными нашими заказчиками, главными формулировщиками запросов? Это комиссия по делам несовершеннолетних, в первую очередь мы начали с ними работать, а сейчас мы больше перешли на школу. Так по разным причинам в комиссии стало меньше дел, то есть меньше ситуаций доходит до комиссии. В том числе школу приучают не выносить сор из избы и не передавать это комиссии. По разным тоже причинам, но не будем. Мы поняли эту ситуацию и пошли в школу. Очень любопытно, кстати, оказалось. И школа сейчас сама формирует запросы. И когда мы звоним в семью, нам очень важно, чтобы этот социальный запрос был и чтобы семья знала о том, что информацию об их ситуации школа передала в нашу службу. Чтобы наш звонок не был совсем внезапным. Мы звоним и говорим, что мы знаем, что у вас возникла трудная ситуация. И дальше говорим, что «школа считает, что...», и очень важно для нас обращаться с посланием, что это позиция школы (или другого заказчик), а не наша.

Поэтому нам очень важно разобраться с параметрами этого запроса. Очень важная для социальной работы вещь, которая отсутствует в психотерапии. Когда мы говорим. Что «школа считает, что...», семья может ответить что угодно, например, «школа все врет!». Или не так: «У нас все нормально». Ну, что дальше делает наш специалист? Нам не нужно подтвердить взгляд школы или обвинить семью, мы говорим: «А как вы сами относитесь к сложившейся ситуации, ну, например, к тому, что школа так считает? И какие действия, какие влияния оказывает на вас та ситуация, что школа так считает?» Они соответственно, отвечают, что сложилось предвзятое отношение. «Как вам то, что к вашему ребенку, к вашей семье в школе сложилось предвзятое отношение?» Они говорят, что это не нравится. «Вы не хотели бы эту ситуацию изменить?» - «Блин, да это же бесполезно!» Вот тут-то мы и говорим: «Бесполезно, но, тем не менее, она вам не нравится. Вы бы хотели ее изменить? Бесполезно или полезно – это второй вопрос» - «Ну, конечно, хотели бы! Мы вообще хотим, чтобы все отстали!» «Мы тоже хотим, и мы в этом вам поможем. Мы готовы вам помочь в том, чтобы от вас все отстали, в том числе и мы, мы понимаем, что мы тоже, может быть, не очень желательные.. Вы можете сами дальше справляться с этой ситуацией, - говорим мы, - но..» В американских учебниках по социальной работе обычно говорят, что «вы, конечно, можете воспользоваться услугами другого агентства». Я таких шуток не говорю семьям, потому что условия у нас иные, по крайней мере, в Центральном Округе, других агентств не было. Только комиссия по делам несовершеннолетних или милиция. И можно, конечно, назвать милицию еще одним агентством...

Мы говорим, что «вы можете справляться с вашей ситуацией самостоятельно, в то же время у школы есть некоторые претензии... Мы же пишем в школу отчет о нашей работе и Вашем решении»

Вот я не знаю, давайте я переверну. У запроса есть 4 параметра, которые мне хочется выписать. Есть какая-то социальная структура, решила обратиться к нашим услугам. Мы вообще пытаемся изобразить из себя социальное агентство. Правда, мы просто говорим «социальный центр». И мы не можем заставить писать запрос. Например, комиссия по делам несовершеннолетних сказала, что она напишет запрос, а родители в суд подадут на запрос, что им делать? Мы говорим: ну, вы же будете правы. Они: да, мы будем, но осадочек-то останется. И поэтому они просто делают иначе.. У них есть режим вынесения постановлений и они там в постановлении указывают, что рекомендовано (мы долго договаривались, чтобы эта фраза была) – рекомендовано сотрудничество с центром «Перекрёсток». Эта фраза, которая позволяет и семье отказаться от сотрудничества, ну и в принципе нам, потому что они ставят нас в ситуацию, что если семья отказывается от сотрудничества, то мы не оказываемся виноваты, потому что мы этой ситуации избегаем на самом изначальном уровне. Но со школами нам удалось договориться о схеме формирования запроса. Кстати, в других регионах, в которых мы работаем, например, в Череповце, где эта служба активно развивается, комиссии начали писать такие запросы.

Запрос включает в себя 4 параметра:

Первый. Семья оказалась в ситуации, которая беспокоит социум. Что именно беспокоит, вызывает социальное неудовольствие? Это очень важный параметр, потому что часто пытаются ограничиться тем, что «он прогуливает». Достаточно ли этого для работы? Для начала работы, когда я взял этот запрос, должен звонить семье и говорить, что я собираюсь в их ситуацию вторгнуться? Достаточно ли для этого информации, что подросток постоянно прогуливает? Как вы считаете?

Голос из зала: Недостаточно, наверно...

М.: Мне интересно: прогуливает – это что? Сколько он гулял: неделю подряд, он прогуливает каждую пятницу, он прогуливает все первые уроки, он прогуливает все, кроме первых двух уроков. То есть, что такое «прогуливает». «Он прогуливает математику всегда». То есть для меня этот запрос должен быть очень ясным и конкретным. Другой вариант, вот только сегодня один запрос читал «постоянно хамит учителям». Во-первых, постоянно – я не встречал человека, которому удавалось хамить постоянно, не хватило бы... Каким учителям? Что? Насколько часто... конкретно. Выясняю этот вопрос конкретно.

Второе, что нам нужно в запросе. А что, собственно говоря, хотят на выходе? Ну, то есть, частично это выходит из того, что беспокоит, но, тем не менее, может очень серьезно отличаться. Например, он постоянно прогуливает, прогулял в течение недели, ну, что он может? Чтоб не прогуливал, непонятно, да? Достаточно ли этого, чтоб не прогуливал для начала какие-то конкретные дни. То есть нам нужен результат, результат желаемый. Дело в том, что этот результат нужен в запросе нам для того, чтобы мы могли общаться с семьей. И этот результат для семьи, а не для нас. Мы будем звонить и будем говорить семье, что именно этого результата хочет от них школа. И мы готовы вам в достижении этого результата помочь. Или вы можете достигать его самостоятельно. Вот наш примерно посыл такой.

Третья не менее важная составляющая. Это сроки. Вы, конечно, знаете, что каждый человек когда-нибудь перестанет прогуливать. Как минимум, после достижения 18 лет. Потому что после 18 лет то, что он делает, прогулами не считается. Он уже, по крайней мере, не в школе. И школа уже – уфф, комиссия – уфф, и всё. Поэтому нам нужны сроки. Нам проще тогда разговаривать тоже с семьёй.

И вот четвертая, некоторые считают ее наибольшей сложностью - это последствия. Что будет, если эти результаты достигнуты не будут? Когда говорят, что вот поработайте с этой семьёй, с этим мальчиком, он постоянно прогуливает. Мы говорим: «А что будет, если он продолжит прогуливать?» И когда нам говорят «Ничего», мы должны обозначить недостаточность такого запроса. Подросток занимает некоторую позицию, которая ему удобна, и последствий за это не будет. Остается, конечно, вероятность, что он начнет почему-либо, то есть, может, в разговоре с нами, сказать, что он хочет учиться, может выясниться и такое. И тогда мы можем помочь ему разобраться с ситуацией. Соответственно, для начала работы нам, и клиентам, очень желательно знать о возможных последствиях, если ситуация не изменится. Вообще-то, прогулы школы это, извините, просто нарушение закона, вот так скажем.

Хотя, на мой личный взгляд, школа не совсем обязательный институт. Ну, например, мы работаем с ситуацией, школа создала запрос на то, что их мальчик прогуливал в течение полутора лет, в течение полутора лет он не появлялся в школе. У школы была большая проблема. Он не забрал документы, он числился в школе, но он не ходит уже полтора года, и с ним надо что-то делать, потому что видят постоянно это дело. И, когда мы предложили сотрудничество этой школе, они сразу же нам дали трёх человек с подобной ситуацией, школа вечерняя и там много таких. И мы пришли в семью к этому мальчику, к его маме, и выяснилось, что мальчику было на тот момент 16, ну, и приближалось к 17. Мальчик не учится, но он работает системным администратором, занимается компьютерами. И получает зарплату на тот момент, три года назад, это было 400 долларов. Примерно в 2 раза больше, чем тот специалист, который к нему пришел. И примерно в 3 раза больше, чем его мама. Во-первых, он был не заинтересован учиться, а во-вторых, его мама была не заинтересована, просто чтобы он учился, и никаких проблем она в этом не видела. Ну, и то, что он периодически куда-то уходил и там они курили или что-то там еще, он курил на свои, иногда выпивал на свои, но не так, чтобы это мешало работе и отношениям, и так далее. И при этом он не состоял на учете в милиции, никаких проблем с милицией не было. Единственной проблемой было то, что он не учится. Вот что делать? Что в этой ситуации сделать? В результате школа периодически доставала маму. Маму достала эта школа, запросами, чтобы она заставила ребенка учиться. А она не могла. Мы принесли запрос из школы, и вместе мы решили, что лучший вариант – помочь маме забрать документы из школы. Мама забрала документы из школы, тем самым мы решили проблемы и школы и мамы. Но школа оказалась недовольна. То есть, директор, лично директор школы оказалась недовольна, потому что у нее была идея, что все дети должны учиться. На мой взгляд, мы сделали хорошую работу по осмысливанию ситуации, но директор школы говорила о том, что каждый ребенок должен получить почему-то образование. Не знаю, почему, обычно говорят, чтобы не быть голодным, не пропасть под забором, а он уже не голоден, не пропадает под забором, похоже, он устроен не хуже, чем учителя его же собственной школы. Ну, у нее сохранилась эта идея. Мы, кстати, с семьей много обсуждали, как он собирается строить свою жизнь без документов. Оказалось, что он ее собственно уже наладил, эту жизнь. Я не стал говорить это директору школы, в принципе, у него уже были контакты, где он собирался купить аттестат. Я не поддерживаю идею подделки документов, и мы не помогали ему в этом. Мы, как социальная служба не помогаем в подделке документов и аттестатов, но, тем не менее, скажем так, те аттестаты, которые выдает школа, часто такие же поддельные, если говорить о реальном уровне образования некоторых выпускников. Часто школа очень рада расстаться с некоторыми подростками, потому что если они не выйдут с этим аттестатом, то они потом могут оказаться в этой школе еще на какое-то время.

Последнее, что нужно – это последствия, ясные последствия. Что будет, если заказ не будет выполнен. Если этот результат с семьей не будет достигнут. Это должна знать в первую очередь семья. Результат должен быть реальным. Потому что когда: «Ну, его тогда не аттестуют!», я спрашиваю: «А его действительно не аттестуют?» - «Ну, нет, конечно!» - «Ну, тогда не надо писать, что его не аттестуют, пожалуйста, вот напишите реально» - «А что мы можем?» - «Напишите, мало, но то, что можете» - «Ну, что, вызовем на педсовет...» - «Напишите, что вызовете на педсовет, это достаточно неприятная процедура». «Ну, и чего ему?» - «Может, ничего, а может что-то. Но нам, по крайней мере, есть с чем реально работать.» В-общем, последствия.

Голос из зала: Ну, рычагов-то нет на самом деле.

М.: Ну, знаете, я скажу так: школа не любит выносить ситуацию на комиссию по делам по несовершеннолетним. Но тем не менее, если эта ситуация не меняется, если они прописывают реально вот этот результат, они готовы вынести этот материал на комиссию по делам несовершеннолетних, это достаточно неприятные последствия для семьи. Потому что он попадает на учёт, семья получает неприятные эмоции, семья получает дополнительные вторжения в семью, потому что к ним могут прийти уже, например, Органы опеки. Комиссия – это неприятно. И это реальное последствие. Да, я скажу так, советское, извините. Но, тем не менее, оно вполне реально. И, по крайней мере, с ним можно работать.

И когда мы, с этим запросом, начинаем строить контакт с семьей, возникает примерно такая первая беседа: мы звоним и сообщаем, откуда мы получили информацию, предоставляемся само собой. Следующее, что мы говорим о том, как школа видит ситуацию: "Школа считает что..." и говорим вот об этом. Дальше мы обсуждаем все пункты запроса, говорим о том, что школа хочет. Мы продолжаем дальше двигаться, родители говорят: «ну, ладно, давайте, встретимся уже». Мы говорим: «Когда?» Родители: «Ну, давайте как-нибудь..» Нас не устраивает «как-нибудь» Мы говорим: «Вы знаете, у нас с вами есть срок, который поставлен...». Называем этот срок дату... «и мы должны встретиться не позже следующей недели, потому что на следующей неделе мы должны сказать школе, началась наша работа или нет». Или комиссии. «Вы можете отказаться от нашей работы, и это нормально, мы просто сообщаем, школе или комиссии, в зависимости от того, кто направил, о том, что вы решили разбираться с этой ситуацией самостоятельно». И мы не будем жаловаться, мы не говорим, что семья как негодяи себя повели таким образом, ругались на нашего социального работника неприятными словами и с нами не работают, не сотрудничают. Нет, мы говорим, что семья приняла решение разбираться с этой ситуацией самостоятельно. В первую очередь это нужно нам для того, чтобы у школы или у комиссии не возникло ложной иллюзии, что эта семья с нами сотрудничает, в то время, когда это не так, и поэтому они заканчивают к ним придираться. Мы говорим просто, что семья с нами не сотрудничает, дальше вы с ними разбирайтесь свои методами.

Соответственно, клиенты нас часто спрашивают, что, если этого не будет, ситуация не изменится? От нас - ничего, конечно, можете и дальше продолжать, но от школы, в соответствии с запросом, будут вот такие вот последствия. Вы можете делать сами, не сами, но через вот такой срок у вас будет вот такое последствие. И мы готовы вам помочь, чтобы его избежать. И в этот момент мы говорим, что готовы помочь. И на протяжении этого разговора у нас возникает, наконец, возможность включения специалиста как социального терапевта, и мы начинаем устанавливать контакт с семьей, мы задаем наш очень важный вопрос: А как вы видите ситуацию? Вот как мы начинаем работать. Мы работаем не для того, чтоб помочь комиссии или школе реализовать их запросы, у нас есть предположение, что семья это делает не со зла, не из вредности, а потому что семья столкнулась с проблемной ситуацией. А я спрашиваю: "Как вы видите эту ситуацию и какие трудности вы испытываете?"

В этот момент люди часто начинают говорить о трудностях. Например, мама начинает говорить: «Вы знаете, вам, конечно, хорошо говорить, он у меня такой человек, я ж его и кормлю и пою, а он вообще меня ни во что не ставит...» И вот тут мы получаем новую ситуацию, она стала уже "жалобщиком". Это одна из идей ориентированной на решение терапии: изменение позиций в порядке "визитер"-"жалобщик"-"клиент". Если мама жалуется, мы идем на взаимодействие, проясняя то что она хотела, когда начинала жаловаться. Мы предлагаем встречу: "Давайте встретимся и уже более подробно мы поймем, чем же можем вам быть полезны".

Знаете, здесь тоже очень важный момент, возникает. Часто родитель спрашивает: "А что вы можете мне полезного сделать, чем вы можете мне помочь? Что вы можете?" И очень хочется в этот момент сказать: у нас есть клуб, у нас есть группа для родителей, у нас есть ... у нас есть индивидуальные занятия. И на все это клиент может ответить: вот это все мне не интересно и не нужно! Нам ничего не останется, как только развести руками, мы уже все предложили. Или начать уговаривать принять нашу помощь, навязываться, а это крайне невыгодная позиция, особенно в перспективе дальнейшего взаимодействия. При этом часто человек отказываясь имеет весьма смутное представление о том, от чего отказывается, и вообще не очень понимает, что ему может помочь. Отказывается, скорей, по инерции. И поэтому на этот вопрос: «А что вы можете?» мы отвечаем обычно так: «Знаете, мы много чего можем в принципе, но мы помогаем вам. Чтобы понять, чем мы можем быть полезны вам, нам нужно разобраться вместе с вами в ситуации, что вы хотите, что уже пробовали, что помогало и т.д.». У нас здесь очень много вариантов. Мы можем говорить о схожих ситуациях, которые уже были в нашей практике и как они изменились. "Что мы можем? – давайте искать вместе".

Вопрос «что вы можете?» переводит нас в позицию оказателей услуг, и эта позиция в нашей стране, по крайней мере, очень типична и очень проигрышна. А нам нужно в самом начале, в первую же встречу, эту позицию изменить на партнерскую.. Потому что даже если мы войдем с позицией навязанной помощи, когда клиенты скажут: ну, ладно попробуйте... И мы приходим и пробуем что-то сделать. А когда желаемого результата нет, семья имеет полное право сказать: "У вас ничего не получилось, ваша работа нам не помогла".

Наша социальная сфера замечательна тем, что может оказаться очень большое количество людей, которым тем или иным способом платят за оказание помощи тем или иным семьям в каких-то сложных ситуациях, иногда их больше, чем людей, которые нуждаются в помощи. И эти семьи зависают в качестве получателей услуг на десятки лет. Они проходят через десятки комиссий, но ситуация в них может не только не улучшится, но не редко еще более ухудшается, не смотря на все затраченные государственные средства. А происходит то, на мой взгляд, потому, что семья, родители ощущают себя пассивными объектами воздействия, а часто и сопротивляются ему.

Семья сопротивляется вторжению, и это, на мой взгляд, это очень нормальная реакция. Такая реакция естественна для любой семьи, и скорее может указывать на наличие у семьи ресурсов для отстаивания своих границ, уважения к ее пространству. Представьте, что вам звонят и говорят, что мы должны прийти в вашу семью и оказать вам помощь, как вы к этому отнесетесь?

Тем не менее, при предложении внешней помощи многие семьи говорят о своей заинтересованности в материальной поддержке.

И многие традиционные социальные услуги носят в той или иной степени материальный характер. Но я не встречал еще ситуаций, когда реальное изменение ситуации происходило просто через выделение денежных средств. Мы можем помочь людям восстановить свои социальные права, и если семья имеет право на какие-то деньги, пособия, получение других форм материальной помощи, но это, как правило, очень смешные. Мы даем сообщение, что готовы помочь вам в получении этих пособий, в том числе. Но это не наша главная задача. Вообще-то наша задача более интересная – помочь семье в таком изменении ситуации, чтобы она перестала нуждаться в пособиях и внешней социальной помощи, и могла самостоятельно и конструктивно справляться со стоящими перед ней задачами и возникающими при этом проблемами. Хотя, при этом, мы действительно сталкиваемся очень часто с достаточно сложными ситуациями.

После того, как мы прошли по этой схеме, и встретились с представителем семьи, и уже прозвучали жалобы, и, возможно, нам удалось наметить от них путь к описанию желаемой ситуации и запросу, продолжение нашей работы происходит через расширение социального контекста.

После первого, возможно достаточно краткого разговора, часто происходящего по телефону, мы спрашиваем разрешение прийти в семью, и договариваемся о времени, максимально удобном для специалиста, представителя семьи, и других возможных участников ситуации.

В этой ситуации может быть множество участников: все члены семьи, которые просто физически проживают, и те, которые участвуют в этой ситуации. В частности, ребенок, бабушки, которые участвуют каким-то образом во взаимодействии, активно участвуют в жизни этой семьи. Это одна часть.

И вторая часть контекста, это, конечно, официальная часть – это школа, возможно – милиция, другие социальные институты. И у них тоже есть свои интересы, свои запросы, свои формы участия в этой ситуации.

Задача социального работника не просто войти в семью с предложением социальной работы, психотерапии семьи, когда бы мы вошли в контакт с семьей и начали работать почти как семейные терапевты. Мы работаем на пересечении огромного количества интересов. Семья попала в социальный тупик. Этот не просто конфликт интересов внутри семьи, хотя может присутствовать и конфликт между подростком и родителями, возможно, между родителями, между поколениями. Но этот конфликт вышел на социальный уровень. Мы можем предположить, что именно из-за трудной, конфликтной ситуации внутри семьи, проблемы вышли и во внешний социум. А возможно, напротив, появившееся напряжение с внешними социальными институтами привело к обострению ситуации внутри семьи, поэтому наш специалист, начав работать с социальным конфликтом, он должен наладить контакт не только с представителями семьи, но и со всеми участниками этой ситуации.

Мы встречаемся с педагогом, и с завучем, который кричит, когда мама пытается с ним разговаривать, и поэтому мама не хочет ходить в школу и разбираться по поводу прогулов своего сына с этими педагогами. Мы можем встретиться с руководителем клуб, в который ходит или ходил подросток. Возможно – связываемся с другими родственниками, например – с отцом, которых живет отдельно от семьи, но тем не менее принимает (или принимал) участие в воспитании своего ребенка.

В ходе этих встреч мы не только проясняем для себя контекст проблемной ситуации, но и помогаем самим участникам увидеть его, что может повлиять на их оценку ситуации и открыть новые возможности для ее развития.

Следующим шагом мы должны собрать все сведения о видении этой ситуации всеми участниками ситуации и заключить

<< предыдущая страница   следующая страница >>