microbik.ru
1

ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ


- К сожалению, мы не можем организовать выставку. - Османский нервно поморщился. – Вы ведь сами понимаете…

Что именно должен был понять Николай, он не сказал. Да и без того достаточно уже было сказано о переполненности музейных залов, о выставке народных мастеров, о многом, многом, совершенно к делу не относящемся. Николай горько усмехнулся про себя. Почему он выбрал холст, а не матрешки и доски для резки продуктов? Убей он на них половину своего таланта, другая половина теперь прославила бы его.

Но дело не в этом. Что-то не договаривал Османский. Точнее, он не сказал главного. Мерзкий, скользкий человек! Он никогда не скажет того, о чем думает. Да он, наверное, и думать не умеет. Небось обсуждает за обедом с женой, сколько старух придет посмотреть на народное творчество, да что сказать этим валенкам из программы « Новости культуры» Это он умеет. А что бы сказал он про него? « Молодой и многообещающий художник-сюрреалист, Николай Грибенников…»

Да не обещал он никому и ничего этот Грибенников. А понять что-то из его картин этот жирный боров Османский вместе с женой так и не смогли . Лучше уж матрешки. Надежней.

- Может быть в другой раз…- продолжал Османский, пытаясь сделать глубокомысленное лицо.

- А сам думает о жареной курице с рисом. Свинья! – решил Николай.

- До свидания, – произнес он и вышел из кабинета. Спустившись по лестнице, и пройдя мимо семейства ярко размалеванных матрешек, работы Семена Подвырко, он оказался на улице.

Душный летний вечер обнял его. Свернув под тень немолодой аллеи, Николай тяжело опустился на скамью.

Самое худшее, думал он, только начинается. Теперь ему предстоит вернуться домой, съесть горелую яичницу, если ее не сожрал кот, каким-то образом научившийся открывать холодильник, а потом всю ночь думать и курить, ибо уснуть ему не удастся, а работать не хочется. Хотя, почему бы и нет? Нарисовать, к примеру, наполовину пережеванную жену в глотке борова Османского, и отослать ему с пометкой : « Приятного аппетита. Н. Г.»

Или старого козла – Семена Подвырко, с матрешкой вместо… Но нет, так и с ума сойти можно. Да, да… Сойти с ума, попасть в психбольницу, с матрешками вместо людей. А вот и доктор – Семен Подвырко. И все они в желудке у Османского… Николай не заметил, как дремота сморила его.

Странный сон снился ему. Будто около его дома стоит большая толпа народа. Вот он выглядывает в окно. По толпе проходит гул оживления. Люди о чем-то шепчутся, показывая глазами на его окно. Кто-то уже залез на дерево в надежде заглянуть ему в комнату. Он снова подходит к окну. В открытую форточку протягивается чья-то рука с листком бумаги.

- Пожалуйста, на память. – слышит он голос.

В дверь звонят. Он открывает, и видит на пороге Османского. Тот оживлен необычайно.

- Николай Николаич! Ради бога! – задыхаясь и утирая пот с лысой головы говорит он.- Мы вам лучший зал. Нет, нет! Весь музей. Заплатим, сколько скажете. А народное люди вчера побили. Разнесли вдребезги и мне пригрозили. Вот…

Он протягивает Николаю свои руки- копытца с листком бумаги.

- Все, все ваши картины, и ту, последнюю… Не отдайте культуру на поругание. Подпишите. Видя, что Николай медлит, он почти впадает в истерику.

- У меня, ведь, жена, дети! А народного больше не будет. Умоляю…

Николай берет листок и подписывает. Османский сияет, как новая матрешка. Не в силах ничего сказать от радости, он прячет лист в портфель и исчезает.

Николай возвращается в комнату и закуривает.

- Интересно, - думает он – что мог я сотворить такого? Последняя картина… Кого я рисовал?

Оглушительный грохот раздается сверху. Квартира, улица, толпа, все исчезает, размывается, как акварель под дождем. Дымное марево, похожее на раскаленный черный туман, обнимает его. Где-то в глубине его вдруг вспыхивают два огненных глаза, и со злобой смотрят на Николая. Непонятный, бесформенный силуэт вырисовывается из мрака. Ужас сжимает душу. Николай чувствует близкую, как никогда гибель.

- Ты нарисовал меня! – глухой, тяжелый голос слышит он внутри себя. Слова эти, как огромные камни, сорвавшись со скалы, превращаются в лавину, которая с воем и адским грохотом обрушивается на него. С криком ужаса Николай падает в черную бездну. С этим криком он и проснулся.

А солнце уже склонялось к горизонту. Город, озаренный багряным сиянием, казалось, погружается в расплавленное золото. Земля дышала вечерней прохладой, одетая тысячами серых теней.

Николай встал и направился домой. Он шел навстречу заходящему солнцу, и краски заката вдруг воскресили в его душе чувство, казалось ранее забытое. Вереница мыслей пронеслась перед ним и растворилась в солнечном огне. Все его существо устремилось навстречу солнцу с криком отчаяния, безысходности, и сгорело вместе с ним за горизонтом.

- Проходит жизнь, проходит все. – думал Николай. – Завтра восток озарится вновь огнем, но буду ли я в этом завтра? Не устанет мир встречать солнце, так встречал он его каждый день, миллионы лет. Конец будет, это верно. Но что знаю об этом я, что знаем все мы? Кто способен создать картину мира, погибающего от пороков своих? Самый великий пророк увидит лишь часть ее, словно в осколке зеркала, но и за это заплатит жизнью. Так будет и со мной. Дьявол правильно сказал, творение должно быть увенчано. Гибель станет этим венцом, но я надену его. Итак, решено. Сегодня я нарисую его.

Вернувшись домой, Николай действовал скорее инстинктивно, чем осознанно. Он занавесил окна, затем немного подумал, и начертил на полу круг. В середине его он поставил мольберт, а по краям зажег двенадцать свечей. Он взял в руки кисть.

И мольберт в сиянии двенадцати огней превратился в огромную свечу. Она не горела.

Кисть летала по холсту, выхватывая из мрака непонятные, постоянно меняющиеся серые сплетения. Погасла одна свеча

Стало темнее. На холсте был хаос. И из глубины его, чувствовал Николай, приближается что-то огромное, черным ручьем вливаясь в его кровь.

Погасла вторая свеча. Это нечто стало ближе. Николай уже чувствовал его смрадное дыхание, но рисовал дальше, уже вопреки собственной воле.

Свечи гасли одна за другой. Уже не понимал Николай, где находится, он видел перед собой лишь мольберт, ставший окном в иной мир.

Осталась последняя свеча. Она трепетала, едва разгоняя мрак. Из углов комнаты поднимались тени, подступая все ближе и ближе к мастеру.

Свеча погасла. Тьма наполнила комнату на мгновение, но расступилась.

И вспыхнула тринадцатая свеча. Черным огнем озарила она все вокруг. Линии на холсте вдруг соединились и воплотились в существо ада.

Ледяной рукой сдавило сердце Николая. Он хотел кричать, но не мог, хотел бежать, но ноги не слушались его. Сделав последнюю отчаянную попытку, он переступил черту круга.

Ослепительный свет ударил ему в лицо. Существо сошло с портрета и вошло в мастера. В адских муках катался он по полу и глухо стонал. Наконец, он затих.

Утренняя заря осветила комнату Николая. Он лежал на полу, среди двенадцати сгоревших свечей. Выражение смертельного ужаса застыло на лице. Его красивые черные волосы стали совершенно седыми.

На месте мольберта находилась груда пепла. Видимо, одна из свечей подожгла его. Лишь один человек видел, как существо, похожее на огромную черную птицу, вылетело из окна перед рассветом. Но жизнь дорога ему, и он не расскажет вам этого.

Похоронили Николая на кладбище для бедных. На белом камне его друг, скульптор вырезал надпись: « Венец творенья твоего с тобой всегда. Возьми его.