microbik.ru
  1 2 3

5. Основные выводы

Приведенные в нашем исследовании данные были призваны продемонстрировать существование особой семантической зоны близких друг к другу (и часто выражающихся одним и тем же показателем) значений; мы предложили называть это зону “антирезультативной”.

Значения, принадлежащие этой зоне, делятся на две большие подгруппы: те, которые описывают недостигнутый результат, и те, которые описывают аннулированный результат.

Среди значений, описывающих недостигнутый результат, центральными являются конатив (обозначающий нереализованную попытку достичь финала) и проксиматив (обозначающий недостижение финала в случае неконтролируемого процесса). Эти относительно самостоятельные значения обнаруживают близость как к аспектуальной зоне (часто совмещаясь с показателями длительности), так и к модальной зоне (совмещаясь с показателями интенциональности). Существуют и менее распространенные модели концептуализации этих значений, в числе которых можно назвать пространственную модель (используется метафора “отсутствия прямого контакта”) и объединение идеи неудачной попытки с идеей пониженной интенсивности действия.

Значение аннулированного результата, как уже было сказано, может быть частью антирезультативного комплекса. Если же оно выражается в языке иначе, чем значение недостигнутого результата, то оно в подавляющем большинстве случаев входит в другую семантическую зону – ту, для описания которой мы предложили термин “сверхпрошлое”. Центральными значениями в этой зоне является значение предшествования в прошлом, а также отдаленного и “прекращенного” прошлого.

Существование семантической зоны “сверхпрошлого” заставляет по-иному взглянуть и на значение плюсквамперфекта. С типологической точки зрения показатели плюсквамперфекта являются в большинстве случаев не только (и не столько) показателями таксиса, сколько реализацией одной из разновидностей идеи сверхпрошлого. Это становится особенно заметным в тех глагольных системах, которые характеризуются явлением, названным в статье “ретроспективным сдвигом”; имеются в виду те случаи, когда показатели сверхпрошлого (и в том числе показатели плюсквамперфекта) образуются путем прибавления к уже существующим в языке видо-временных формам особых модификаторов – “ретроспективизаторов”. В качестве последних могут выступать вспомогательные глаголы, частицы глагольного происхождения (как русское было) или даже аффиксы. Что особенно интересно, в этой функции могут использоваться и обычные показатели прошедшего времени – именно так в языках возникают словоформы с “двойным” показателем времени типа корейского плюсквамперфекта или романского кондиционалиса.
Библиография
Баранов, А.Н.; Плунгян, В.А.; Рахилина, Е.В. 1993. Путеводитель по дискурсивным словам русского языка. М.: Помовский и партнеры.

Булыгина, Т.В. 1982. К построению типологии предикатов в русском языке // О.Н. Селиверстова (ред.). Семантические типы предикатов. М.: Наука, 7-85 [перепечатано в кн.: Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М.: ЯРК, 1997, 45-112].

Гловинская, М.Я. 1982. Семантические типы видовых противопоставлений русского глагола. М.: Наука.

Головко, Е.В. 1996. Алеутский язык // А.П. Володин и др. (ред.). Языки мира: Палеоазиатские языки. М.: Индрик, 101-116.

Коваль, А.И.; Нялибули, Б.А. 1997. Глагол фула в типологическом ос­вещении. М.: Ин-т языкознания РАН, Ин-т рус. яз. РАН.

Кузнецова, А.И.; Хелимский, Е.А.; Грушкина, Е.В. 1980. Очерки по селькупскому языку: тазовский диалект. М.: МГУ.

Маслов, Ю.С. 1983. Результатив, перфект и глагольный вид // Недялков (ред.) 1983, 41-54.

Мельчук, И.А. 1998. Курс общей морфологии. Том II (Часть вторая: Морфологические значения). / Пер. с франц. М.: ЯРК; Вена: WSA.

Меновщиков, Г.А.; Вахтин, Н.Б. 1990. Эскимосский язык. Л.: Просвещение.

Недялков, В.П.; Отаина, Г.А.; Холодович, А.А. 1974. Диатезы и залоги в нивхском языке // А.А. Холодович (ред.), Типология пассивных конструкций: диатезы и залоги. Л.: Наука, 232-251.

Недялков, В.П.; Яхонтов С.Е. 1983. Типология результативных конструкций // Недялков (ред.) 1983, 5-41.

Недялков, В.П. (ред.). 1983. Типология результативных конструкций: результатив, статив, пассив, перфект. Л.: Наука.

Николаева, И.А. 1995. Обдорский диалект хантыйского языка. Hamburg. (MSUA 15).

Падучева, Е.В. 1996. Семантические исследования: Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива. М.: ШЯРК.

Перевощиков, П.Н. и др. (ред.). 1962. Грамматика современного удмуртского языка: Фонетика и морфология. Ижевск: Удм. кн. изд-во.

Плунгян, В.А. 1989. К определению результатива (универсальна ли связь результатива и предельности?) // Вопросы языкознания 1989, N 6, 55-63.

Плунгян, В.А. 1999. К типологии глагольной ориентации // Н.Д. Арутюнова, И.Б. Шатуновский (ред.). Логический анализ языка: языки динами­ческого мира. Дубна: Межд. ун-т “Дубна”, 205-223.

Плунгян, В.А. 2000. Общая морфология: введение в проблематику. М.: УРСС.

Плунгян, В.А.; Рахилина, Е.В. 1996. “Тушат-тушат – не потушат”: грамматика одной глагольной конструкции // В. Змарзер; Е.В. Петрухина (ред.). Исследования по глаголу в славянских языках: Глагольная лексика с точки зрения семантики, словообразования, грамматики. М.: Филология, 106-115.

Роббек, В.А. 1992. Грамматические категории эвенского глагола. СПб: Наука.

Серебренников, Б.А. 1960. Категория времени и вида в финно-угорских языках пермской и волжской групп. М.: Изд-во АН СССР.

Храковский, В.С. 1980. Некоторые проблемы универсально-типологи­ческой характеристики аспектуальных значений // Аспектуальность и средства ее выражения. Вопросы русской аспектологии V (Tartu Riikliku Ьlikooli toime­tised 537), 3-24.

Шатуновский, И.Б. 1996. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М.: ШЯРК.

Шошитайшвили, И.А. 1998. Русское было: путь грамматикализации // Русистика сегодня, 1998, N 3/4, 59-78.

Юлдашев, А.А. 1958. Система словообразования и спряжения глагола в башкирском языке. М.: Изд-во АН СССР.

Bertinetto, P.M. 1987. Why the “passй antйrieur” should be called “passй immйdiatement antйrieur”? // Linguistics 25, 341-360.

Brinton, L. 1988. The development of English aspectual system. Cambridge: CUP.

Bybee, J.L. 1985. Morphology: a study of the relation between meaning and form. Amsterdam: Benjamins.

Bybee, J.L.; Perkins, R.; Pagliuca, W. 1994. The evolution of grammar: tense, aspect and modality in the languages of the world. Chicago: UChP.

Childs, G.T. 1995. A grammar of Kisi, a southern Atlantic language. B.: MdG.

Church, E. 1981. Le système verbal du wolof. Dakar: CLAD.

Comrie, B. 1976. Aspect: an introduction to the study of verbal aspect and related problems. Cambridge: CUP.

Comrie, B. 1985. Tense. Cambridge: CUP.

Coseriu, E. 1976. Das romanische Verbalsystem. / Hrsg. und bearb. von H. Bertsch. Tübingen: Narr.

Dahl, Ö. 1981. On the definition of the telic-atelic (bounded-unbounded) distinction // Ph.J. Tedeschi, A. Zaenen (eds). Tense and aspect. N.Y.: Academic press, 79-90.

Dahl, Ö. 1985. Tense and aspect systems. Oxford: Blackwell.

Dahl, Ö. 1987. Review of Comrie’s “Tense” // Folia linguistica, 21.2-4, 487-502.

Declerck, R. 1991. Tense in English. L.: Routledge.

Dik, S.C. 1989. The theory of functional grammar. Part I: The structure of the clause. Dordrecht: Foris.

Dimmendaal, G.J. 1983. The Turkana language. Dordrecht: Foris.

Durst-Andersen, P. 1994. Russian aspect as different statement models // C. Bache et al. (eds). Tense, aspect and action: Empirical and theoretical contributions to language typology. B.: MdG, 81-112.

Givón, T. 1990. Syntax: a functional-typological introduction. Vol.II. Amster­dam: Benjamins.

Goldberg, A. 1995. A construction grammar approach to argument structure. Chicago: UChP.

de Groot, C.; Tommola, H. (eds). 1984. Aspect bound: a voyage into the realm of Germanic, Slavonic and Finno-Ugrian aspectology. Dordrecht: Foris

Haspelmath, M. 1993. A grammar of Lezgian. B.: MdG.

Haspelmath, M. 1994. The tense system of Lezgian // Thieroff, R.; Ballweg, J. (eds). 1994. Tense systems in European languages. Tübingen: Niemeyer, 267-277.

Heinämäki, O. 1984. Aspect in Finnish // de Groot/Tommola (eds), 153-177.

Heine, B.; Claudi, F.; Hünnemeyer, F. 1991. Grammaticalization: a conceptual framework. Chicago: Univ. of Chicago Press.

Hoffmann, C. 1963. A grammar of the Margi language. L.: OUP.

Hopper, P.; Thompson, S.A. 1980. Transitivity in grammar and discourse // Language 56, 251-299.

Klein, W. 1994. Time in language. L.: Routledge.

Kuteva, T. 1995. Bulgarian tenses // R.Thieroff (ed.). Tense systems in Euro­pean langauges II. Tübingen: Niemeyer, 195-213.

Kuteva, T. 1998. On identifying an evasive gram: Action narrowly averted // Studies in Language, 22.1, 113 - 160.

Kuteva, T. to appear. TAM-auxiliation, and the avertive category in Northeast Europe // J. Fernandez-Vest (ed.), Areal grammaticalization. Louvain: Peeters.

Mønnesland, S. 1984. The Slavonic frequentative habitual // de Groot/Tom­mola (eds), 53-76.

Nedjalkov, V.P. (ed.). 1988. Typology of resultative constructions. Amster­dam: Benjamins.

Noonan, M. 1992. A grammar of Lango. B.: MdG.

Refsing, K. 1986. The Ainu language: the morphology and syntax of the Shi­zunai dialect. Århus: Århus University Press.

Rennison, J. 1997. Koromfe. L.: Routledge.

Robert, S. 1991. Approche énonciative du système verbal : le cas du wolof. P.: CNRS.

Salkie, R. 1989. Perfect and pluperfect: what is the relationship?’ // Journal of linguistics, 25.1, 1-34.

Sauvageot, S. 1965. Description synchronique d’un dialecte wolof : le parler du Dyolof. Dakar: IFAN.

Smith, C. 1991. The parameter of aspect. Dordrecht: Kluwer.

Tommola, H. 1986. Аспектуальность в финском и русском языках. Helsin­ki. (Neuvostoliittoinstituutin vuosikirja, 28).

Опубликовано в: В.А. Плунгян (ред.). Исследо­вания по теории грамматики, вып. 1: Глагольные категории. Москва: Русские сло­ва­ри, 2001, с. 50-88.

1 На это значение недавно обратила внимание Т. Кутева (см. Kuteva 1998 и Kuteva to appear), предложившая для его обозначения удачный термин авертив (термином проксиматив в работах Кутевой называется значение, которое в системе, принятой, например, в Плунгян 2000, скорее следует определять как проспектив).

2 Значение “качественно неполноценного результата”, помимо того, что требует слитного написания не и до- (становящихся, тем самым, особым глагольным префиксом русского языка), у многих глаголов возможно только в сочетании с хабитуальной интерпретацией; ср. аномальность *Он недоел (в значении ‘получил недостаточно еды’) при естественности Он (систематически) недоедал. С другой стороны, в некоторых случаях хабитуальная интерпретация не обязательна, ср. противопоставление темпоральной партитивности в (i) и качественной партитивности в (ii) и (iii):

(i) Он не договорил и поспешно вышел (‘прервал разговор’)

(ii) Мне кажется, он что-то недоговаривает (‘скрывает часть информации’; ‘хабиту­ально’)

(iii) Мне кажется, вчера он что-то недоговорил (‘скрыл часть информации’; хабитуальность отсутствует).

Не все носители русского языка соглашаются считать предложение (iii) безупречным, но существенно, что такие контексты не исключены; ср. также недосолить (Хозяйка недосолила), недоплатить (Ему недоплатили), и др.

3 Таким образом, несмотря на прагматическую близость конативного и дуративного значений, конативность все же не является автоматическим результатом совмещения “противо­речащих друг другу” дуративности и предельности, как полагает, например, С. Дик (Dik 1989: 189). Предельный глагол с показателем дуративности обозначает, прежде всего, просто (еще) не достигшее предела действие, и только в специальных случаях – действие, о котором заведомо известно, что достижение предела не состоялось или не состоится. Это небольшой шаг, но он должен быть сделан, и при употреблении дуративных форм он делается далеко не всегда.

4 Настоящим исключением здесь являются не глаголы типа писать, а так называемые градативы типа краснеть (термин Е.В. Падучевой, см. Падучева 1996: 117-118), выражающие постепенное накопление свойства и, в действительности, образующие семантическую периферию предельных глаголов (см. также Гловинская 1982); ср. безусловную аномальность *он краснел, но не покраснел.

5 Типологически это противопоставление естественно интерпретировать как выражаю­щее понижение переходности глагола; связь между (не)переходностью и (не)результа­тив­ностью является хорошо известной (Hopper/Thompson 1980).

6 На этом фоне выделяется трактовка Дж. Байби (см. Bybee et al. 1994: 317-320), которая, описывая конатив (“attempt”) как самостоятельное глагольное значение, помещает его при этом в сферу модальности (среди других значений так наз. “агентивной” модальности, включающих, в ее версии, разные виды возможности, необходимости, желания, намерения и др.). Для такого решения (восходящего, может быть, к синтаксической классификации модальных глаголов в Givуn 1990: 532-533), действительно, имеются определенные основания, так как, во-первых, семантика конатива включает элемент намерения и, во-вторых, показатели намерения и даже желания могут, как уже отмечалось, в определенных контекстах приобретать значение нереализованной попытки (хотели петь и не смогли) и/или проксимативности. В то же время, конативные и интенциональные показатели в контексте предельных глаголов редко оказываются совмещенными (см. ниже), и в целом антирезультативная зона (к которой, как мы полагаем, конатив относится в первую очередь) от модальной зоны представляется далекой.

7 Относительно прагматической близости значений “имитации” и “пониженной интенсивности” ср. также семантические эффекты, связанные с русской приставкой под- у таких, например, глаголов, как подделать (‘изготовить фальшивый...’) и подпортить (‘испор­тить в небольшой степени’).

8 Ср., впрочем, иную интерпретацию, которая предлагается в Heine et al. 1991: 192-204 для языка эве, где конативное значение связывается с семантической зоной нарушенных ожиданий (“counterexpectation”). Возможно, что в случае языка эве дело именно так и обстоит, но заметим, что полисемия ‘пытаться’ и ‘видеть’ встречается в гораздо большем числе случаев – в том числе и в тех, когда объяснение Хайне не может быть применено.

9 Примером может служить малоупотребительная форма так называемого “второго плюсквамперфекта” в романских языках, образованного с помощью аориста (а не имперфекта) вспомогательного глагола: в отличие от “имперфектного” плюсквамперфекта, основным (и практически единственным) значением этой формы является наличие результата в момент, непосредственно предшествующий другому событию в прошлом (см. подробнее Bertinetto 1987). В некотором смысле обратная в морфологическом отношении ситуация имеет место в лезгинском языке, где “канонический” полисемичный плюсквамперфект образован от основы аориста и противопоставлен другому плюсквамперфекту – с чисто таксисным значением, – образованному от основы перфекта (Haspelmath 1993: 143-145). Проблема глагольных систем с несколькими плюсквамперфектными формами (это явление характерно и для тюркских языков) еще ждет своего исследования.

10 Не случайно в ряде языков (например, в корейском или дьола) плюсквамперфектный показатель состоит просто из двойного показателя прошедшего времени: эмфатическая природа плюсквамперфекта в таких случаях передается иконически.

11 Первоначальный вариант настоящего раздела опубликован в сб. “Язык. Африка. Фульбе. Сборник научных статей в честь А.И. Коваль” (СПб., М.: Европейский дом, 1998). Термин, фигурирующий в заголовке данного раздела, непосредственно восходит к работами А.И. Коваль по глагольной системе языка фульфульде; ср. в особенности книгу Коваль/Няли­були 1997, где вводится и комментируется термин “ретроспективное время” (с. 33 и 174-175).

12 Какого именно прошедшего времени – зависит от конкретного языка. Если глагольная система данного языка допускает наличие нескольких аспектуальных форм у вспомогательного глагола в прошедшем времени (например, дуративной, прогрессивной и пунктивной семантики), то, как правило, оказываются возможны плюсквамперфектные формы всех аспектуальных типов; ср. обсуждавшееся выше (3.1) противопоставление аналитических форм типа испанских había cerrado ‘(уже) закрыл (к тому моменту)’ с имперфектом вспомогательного глагола и hubo cerrado ‘только что закрыл (к тому моменту)’ с аористом того же вспомогательного глагола haber. В противном случае (как, например, в английском языке, где глагол have, будучи стативным, не может иметь прогрессивных форм) конструкция плюсквамперфектной семантики в языке только одна.

13 Собственно, это ощущали и авторы лучших описаний языка волоф; так, Э. Черч указывает, что для семантики -oon существен не столько временной фактор, сколько “отделен­ность” ситуации от последующих событий, а С. Робер говорит об общем значении этого показателя как о комбинации семантических элементов “предшествование” и “разрыв” (rupture) с точкой отсчета. Обе эти грамматики следуют (с разной степенью жесткости) структуралистскому принципу постулирования инвариантного значения у любого грамматического показателя, что сильно усложняет их авторам дескриптивную задачу; так, трактовка Робер явным образом игнорирует контексты “вежливого пожелания” и не безупречна в отношении ирреальных контекстов. В действительности, кажется, что наблюдаемая здесь полисемия оставляет слишком мало общих элементов между, например, первым и шестым типом употребления -oon, чтобы такого рода структуралистские упражнения были успешными. Гораздо существеннее, что показателю -oon свойственна именно данная, типологически устойчивая комбинация значений.

14 Можно, конечно, считать, что плюсквамперфект типа английского тоже должен быть описан как полученный из (презентного) перфекта с помощью “ретроспективного сдвига”. Иногда, действительно, сходные утверждения делались (“плюсквамперфект – это перфект, перенесенный в прошлое”, и т.п.); из известных нам работ, наиболее развернутую аргументацию в пользу такой точки зрения содержит статья Salkie 1989; ср. также Declerck 1991 и Klein 1994. Заметим, однако, что подобная трактовка не имеет непосредственной поддержки в формальном устройстве перфектных и плюсквамперфектных показателей, которые в языках типа английского являются, с морфологической точки зрения, одинаково сложными (“эквиполент­ными”); семантически же правомерность описания плюсквамперфекта как производного от перфекта по крайней мере неочевидна, и вопрос остается открытым (ср. полемику по этому поводу в Comrie 1985 и Dahl 1987).

15 Интересно, что синхронный анализ глагольных систем романских языков позволяет говорить о вторичной функции показателей имперфекта как показателей ретроспективного сдвига по отношению к формам будущего времени (такое использование показателя прошедшего времени одновременно в двух функциях – неретроспективной и ретроспективной – напоминает ситуацию в корейском языке). Действительно, формы так называемого кондиционалиса в большинстве случаев, как известно, морфологически однозначно анализируются как состоящие из показателей будущего времени и показателей имперфекта; ср. испанские формы 1PL (окончание -[e]mos) глагола comer ‘есть’ соответственно в имперфекте, футуруме и кондиционалисе: com-ía-mos, com-er-emos и com-er-ía-mos.

16 Последний вопрос, который возникает в связи с представленным материалом, таков: если существуют показатели ретроспективного сдвига, то возможны ли показатели проспективного сдвига, то есть перемещающие ситуацию не в прошлое, а в будущее? Представляется, что ответ должен быть утвердительным: глагольных форм, состоящих из показателя “будущего времени”, который присоединяется к уже существующей форме презенса или претерита, в языках мира достаточно много (таковы, в частности, языки балканского ареала); более подробный анализ показателей “проспективного сдвига”, конечно, должен быть темой отдельного исследования.





<< предыдущая страница