microbik.ru
1 2 ... 23 24

LIB.HSGM.RU

САМАЯ ПОЛНАЯ БИБЛИОТЕКА ЭЗОТЕРИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ


Бегство от безопасности


(Ричард Бах)
Ричард Бах

Бегство от безопасности

Приключение духа

Если бы ребёнок, которым вы были когда-то,

спросил у вас сегодня о самом лучшем, чему вы

научились в жизни, — что бы вы ему рассказали?

И что бы вы открыли для себя взамен?


Введение 1

Один 3

Два 5

Три 7

Четыре 8

Пять 9

Шесть 11

Семь 12

Восемь 13

Девять 14

Десять 15

Одиннадцать 16

Двенадцать 17

Тринадцать 18

Четырнадцать 19

Пятнадцать 21

Шестнадцать 22

Семнадцать 24

Восемнадцать 25

Девятнадцать 27

Двадцать 29

Двадцать один 31

Двадцать два 34

Двадцать три 36

Двадцать четыре 39

Двадцать пять 41

Двадцать шесть 43

Двадцать семь 46

Двадцать восемь 49

Двадцать девять 49

Тридцать 51

Тридцать один 53

Тридцать два 55

Тридцать три 58

Тридцать четыре 62

Тридцать пять 63

Тридцать шесть 68

Тридцать семь 70

Тридцать восемь 73

Тридцать девять 75

Сорок 75

Сорок один 76

Сорок два 79

Эпилог 80

Введение

Моя истина прошла длительную переработку. Полагаясь на интуицию, я с надеждой разведывал и бурил её месторождения, фильтровал и концентрировал в долгих размышлениях, затем, осторожно попробовал подать её в свои двигатели и посмотреть, что из этого выйдет.

Было несколько выхлопов, одна-две детонации, и я понял, насколько капризной может оказаться моя самодельная философская смесь.

Весь в копоти, но поумневший, только недавно я осознал, что работал на этом странном топливе большую часть своей жизни. По сей день я с тщательно выверенным безрассудством капля по капле повышаю его октановое число1.

Я взялся за создание этого своего топлива вовсе не для забавы, и не потому, что никогда не заправлялся обычным.

Страстно ища первопричины бытия и цели существования, я, пилот ВВС, словно подросток, знакомился с религиями, штудировал Аристотеля, Декарта и Канта на вечерних курсах.

И вот, последнее занятие закончено, я медленно и тяжело шагаю по тротуару, охваченный странным унынием.

При всём моём старании, я вынес из классов лишь одно: эти господа ещё меньше моего знали, кто мы и почему находимся здесь, а мои представления на этот счёт, были не более, чем редкими проблесками понимания.

Эти мощные интеллекты бороздили стратосферу выше потолка моих армейских истребителей. Я намеревался беззастенчиво позаимствовать их опыт, но, сидя в аудитории, вынужден был сдерживаться от крика: «Кому всё это нужно?!»

Практический Сократ восхищал меня тем, что предпочёл умереть за принципы, когда этого легко было избежать. Другие были не так требовательны.

Такие огромные фолианты мелкого шрифта — и, в конце концов, единственный их мудрый вывод: «Тебе самому решать, Ричард. Откуда нам знать, что потребуется именно тебе?»

Курс окончен, и я бесцельно бреду в ночи, шаги гулко раздаются в пустоте университетского городка и моей души.

Я пришёл на эти занятия в поисках руководства, мне необходим был компас, чтобы пройти через джунгли.

Существующие религии казались мне шаткими, плохо скреплёнными мостками, готовыми обрушиться при первом же шаге, превращая детские вопросы в неразрешимые загадки.

Почему религии цепляются за Вопросы-На-Которые-Нет-Ответов? Неужели не понятно, что «Нет ответов» — это не ответ?

Снова и снова, встречаясь с новой теологией, я задаю себе простой вопрос: могу ли я эту веру претворить в мою жизнь?

И каждый раз, под тяжестью этого вопроса, причудливые построения начинают шататься и трещать, затем, внезапно обрушиваются у меня на глазах.

Я хотел бы спасти мир от подобного обвала. Что чувствует человек, который отдал всю жизнь какой-нибудь религии, гарантирующей конец света 31 декабря сего года, и проснулся в новогоднее утро от пения птиц? Он чувствует себя одураченным.

За моей спиной в темноте послышались женские шаги. Я посторонился вправо, чтобы пропустить незнакомку.

Вот я и закончил курс, изучив два десятка философий, самых ярких в истории человечества, и ни одна не дала мне ответа.

Всё, чего я у них просил, — это указать, как мне смотреть на мир, чтобы просто жить. Вроде бы не такой уж и сложный вопрос для Фомы Аквинского или Георга Вильгельма Фридриха Гегеля.

Их ответы, однако, подходили только им самим и были совершенно бесполезны в моей жизни, такой далёкой от них.

— Неужели ты ничему не научился? — сказала она. — Ведь, тебе только что дали то, что ты надеялся найти все эти годы, а ты этого не понял?

Вспышка раздражения. Эта женщина не просто проходила мимо, она прислушивалась к моим мыслям! — Простите? — переспросил я как можно холоднее.

Темноволосая, с дерзкой светлой прядью, старше меня лет на двадцать, просто одетая. Не подозревает, как я поступаю с незнакомцами, врывающимися в мои раздумья.

— Ты получил то, что пришёл узнать, — сказала она. — Чувствуешь ли ты, что твоя жизнь сейчас меняет направление?

Я оглянулся. На тротуаре позади меня больше никого не было, и всё же, я был уверен, что она принимает меня за кого-то другого. Я никогда до этого не встречал её — ни на занятиях по философии, ни где-нибудь ещё.

— Мне кажется, мы с вами не знакомы, — сказал я ей. Она неожиданно рассмеялась.

— «Мне кажется! Мы с вами не знакомы!» — Она помахала рукой у меня перед носом. — Тебе показали, что готовых ответов не существует! Ты что, не понял? Только один человек может ответить на твои вопросы!

О Господи, подумал я. Сейчас она сообщит мне, что спасение — в Иисусе, и омоет меня в крови Агнца. Может, отпугнуть её, начав громко цитировать Библию? Я набрал в легкие воздуха.

— Когда Иисус сказал «Только через Меня придете к Отцу нашему», Он говорил о Себе не как о бывшем странствующем плотнике, а как о воплощении духа...

— Ричард!— сказала она. — Пожалуйста!

Я остановился и повернулся к ней, ожидая, что будет дальше. Она всё так же улыбалась, и её глаза блестели звездным сиянием. А она выглядит вовсе не такой уж бесцветной, как мне показалось вначале. Неужели раздражительность мешает мне видеть людей?

Пока я смотрел на неё, уличное освещение, должно быть, изменилось. Она не просто привлекательна, она настоящая красавица.

Она терпеливо ждала моего полного внимания. Может быть, меняется она сама, а не освещение? Что происходит?

— Иисус не даст тебе того, что ты ищешь, — сказала она. — Как и Лао-цзы или Генри Джеймс. Если бы ты сейчас всматривался в нечто большее, чем хорошенькое личико, ты бы обнаружил... ну-ну, и что ты обнаружил?

— Я вас знаю, не так ли? — сказал я. В первый раз за время разговора она нахмурилась. — Чёрт возьми, ты прав.

* * *

Сколько я помню, так было всегда. Всегда кто-то шёл за мной по пятам, сталкивался со мной, когда я поворачивал за угол, возникал в метро или в кабине самолёта — чтобы объяснить, в чём суть урока того или иного странного события.

Сперва, я считал этих людей фантомами, плодом моего собственного воображения; и, первое время, так оно и было.

Но, каково же было моё удивление, когда несколько следующих моих ангелов-учителей оказались такими же, явно трёхмерными смертными, как и я сам, поражёнными не меньше моего неожиданной встречей.

Через некоторое время я уже не мог точно сказать, кем были те, кто следили за мной и моим обучением, — фантомами или смертными, поэтому, я решил относиться к ним, как к обычным людям — до тех пор, пока они не исчезают посреди разговора или не переносят меня в другие миры, чтобы проиллюстрировать ту или иную идею.

В конце концов, это не так уж важно — кто они на самом деле. Некоторые из них были ангелами, забывшими представиться, и мне потребовались годы, чтобы увидеть их крылья. Других я считал живым Откровением, а они потом оказывались просто дурной вестью.

Эта книга рассказывает об одной из таких встреч на моём скромном пути к истине, о том, чему она меня научила и как эти знания изменили мою жизнь.

Похожи ли ваши уроки на мои? Кто я — ангел с опалёнными крыльями, несущийся по той же трассе, что и вы, или один из тех странных субъектов, которые, невнятно бормоча, пристают к вам на улице?

Некоторых ответов мне никогда не узнать.

Однако, поторопимся, чтобы не опоздать к началу первой главы.

Один

Я стоял на вершине горы и следил за ветром. Далеко у горизонта он гнал лёгкую рябь по поверхности озера, слабея, по мере приближения ко мне.

В двух тысячах футов подо мной ветер сгибал несколько столбиков дыма над городскими крышами, шевелил живой изумруд листвы на деревьях у подножия горы.

Указатели ветра из тонкой пряжи периодически оживали в восходящих тепловых потоках у края обрыва — полминуты трепета, две минуты ленивого затишья.

Хорошо бы ветер подул, когда буду прыгать, — подумал я. Подожду порыва.

— Ты сегодня болван, или можно мне?

Я обернулся и повеселел: это была Сиджей Статевант, затянутая в стропы и зашнурованная от ботинок до шлема парапланеристка, ростом едва достигавшая моих плеч.

Из кармана лётного комбинезона выглядывал её талисман — затертый плюшевый мишка. Позади неё на земле сверкало нейлоновыми красками аккуратно разложенное крыло.

— Я жду, пока подует сильнее, — сказал я ей. — Можешь идти вперёд, если хочешь.

— Спасибо, Ричард. Свободно?

Я уступил ей дорогу:

— Свободно.

Она постояла секунду, всматриваясь в горизонт, затем отчаянно ринулась к краю обрыва. Какое-то мгновение это выглядело самоубийством: она мчалась к неминуемой смерти на камнях внизу.

Но уже в следующее мгновение крыло параплана хлопнуло мягкой тканью и взорвалось вихрем ярко-жёлтого и розового нейлона, прозрачным облаком заклубилось над ней, — и появился огромный китайский воздушный змей, чтобы спасти её от безумной смерти.

К тому моменту, когда её ботинки коснулись края обрыва, она уже не бежала, а летела, повиснув в люльке из ремней, от которых протянулись прочные стропы к гигантскому крылу.

Её муж наблюдал за полётом, застёгивая крепления своих ремней.

— Давай, Сиджей, — прокричал он, — найди нам подъём покруче!

Первый, кто прыгает в пропасть, называется ветряным болваном. Остальные наблюдают за ним и загадывают, будут ли сегодня сильные восходящие потоки воздуха у края обрыва, а значит, и высокие парящие полёты.

Если молитва не поможет, то в застывшем воздухе останется только спланировать на дно долины и затем снова карабкаться наверх; иногда, если повезёт, какой-нибудь добродушный водитель, проезжающий по горной дороге, подбросит вас на вершину.

Яркий балдахин развернулся и стал подниматься. Мы, шестеро ожидающих своей очереди, прокричали дружное ура. Но параплан тут же снова заскользил, теряя высоту. Раздался стон. Вероятно, в этот день даже самый опытный летун не продержится в воздухе более получаса.

Я некоторое время наблюдал за Сиджей и чуть было не прозевал свой долгожданный порыв ветра: листья зашелестели, взметнулись указатели, закачались ветки деревьев. Самый момент.

Я повернулся к ветру спиной и потянул за веревки, моё крыло приподнялось с земли, с шелестом и треском наполнилось воздухом и, словно гигантский парус торгового корабля, ринулось в небо.

Впечатление было такое, как будто я тяну на верёвках за собой перистое облако или шёлковую радугу размахом в тридцать метров от края до края. Из-под краёв ткани, ещё касавшейся земли, вырвались и затрепетали ярко-жёлтые указатели ветра.

Я стоял среди воздушного потока, а надо мной пульсировал купол: без перьев и воска, этот воздушный змей удержал бы Икара от падения на землю. Да, для него он опоздал на три тысячи лет, а для меня появился как раз вовремя.

Скосив глаза, я посмотрел на свою радугу изнутри, проверяя, не запутались ли стропы, и повернулся лицом к ветру.

Чертовски прекрасна жизнь. Я налёг на ремни и стал подтягивать моего змея к краю обрыва, медленно и тяжело, как водолаз в своём костюме перед погружением в пучину.

Наконец — последний шаг за хлипкий край обрыва; но вместо того, чтобы сорваться вниз, я отрываюсь от края, радуга надо мной поднимает меня ввысь, и мы летим над вершинами деревьев, удаляясь от горы со скоростью пешехода.

— Давай, давай, Ричард! — кричит кто-то.

Я легонько оттягиваю управляющий строп, разворачиваюсь и улыбаюсь через воздушную пропасть пяти парапланеристам, стоящим на вершине горы среди кучи шелка и паутины строп.

Им тоже не терпится накинуть на ветер тонкую ткань и унестись туда, где небо примет их в свои объятия.

— Отличный подъём! — кричу я им.

Но порыв ветра, поднявший меня вверх, внезапно стих; восходящий поток иссяк.

На уровне моих глаз, пока я скользил вниз и пытался поймать хоть какой-нибудь поток, появились и проплыли мои друзья на вершине горы.

Вдали к северу от меня летала Сиджей; накренив параплан, она вращалась в крутой спирали и с трудом удерживала высоту. Внизу подо мной проплывал склон горы, переходящий в глубокую пропасть.

Два года назад, подумал я, у меня здорово поднялся бы уровень адреналина в крови: зависнуть в одиночестве на пятидесяти шнурочках в полумиле от земли.

Сейчас всё это больше напоминало ленивые грёзы о полёте: нет никаких приборов, нет кокона из стекла и металла вокруг меня, только переливы красок, дрейфующих над головой по воздушному океану.

В какой-то миг сбоку возник ворон и застыл на расстоянии равновесия между страхом и любопытством. Голова от удивления повернулась набок, черный глаз напряженно уставился на меня: никак, фермера ухватила и несет радуга!

Я откинулся на стропах, как ребенок на высоких качелях, посмотрел на склон горы подо мной и оставил свои попытки поймать восходящий поток.

Об этом ли я мечтал в детстве, когда запускал на лугу бумажного змея? Быстрее орла была мечта, но медленнее бабочки оказалась эта нежная, мягкая дружба с небом.

Внизу простиралось широкое зелёное поле, которое мы облюбовали в качестве места для посадки. Вдоль дороги стояли припаркованные машины тех, кто решил понаблюдать за полётом парапланеристов.

Нацеливаясь на ровный участок травы, который всё ещё качался в сотне футов подо мной, я насчитал пять стоящих машин; шестая тормозила.

Мне казалось странным, что кто-то на земле стоит и смотрит, как я провожу в небе своё личное время. За исключением тех моментов, когда я участвовал в аэро-шоу, я всегда чувствовал себя невидимым во время полёта.

Через десять минут после того, как я шагнул в воздух, я опять встал на твёрдую почву, сбавил скорость полёта крыла до нуля, ступил на одну ногу, потом на другую.

Крыло всё ещё держалось надо мной, страхуя от падения. Я потянул за задние стропы, и крыло снова превратилось в мягкий шелк, окружив меня цветным облаком.

Сиджей и другие виднелись точками высоко в небе; временами зависая, они с трудом поднимались вверх, переходя от потока к потоку. Они сражались упорнее, чем я, и наградой за их труд было то, что они всё ещё были в воздухе, тогда как я уже стоял на земле.

Я разложил крыло на земле и стал складывать его от краев к центру, пока оно не превратилось в мягкий прямоугольник; я прижал его к земле, чтобы вышел весь воздух из складок, туго свернул и уложил в рюкзак.

— Хотите, подброшу вас наверх?


следующая страница >>