microbik.ru
1 2
Е. В. Синцов

(Казань)

Стилеобразующая роль мышления
в литературном языке

Теория стилей языка, а также стилей речи является краеугольным камнем современной стилистики и культуры речи. Она базируется на определении стиля как некоей единой манеры писания и говорения, к которому неизменно прибавляется понятие «функциональный». Это определение оказывает очень серьезное влияние на понимание функционального стиля как разновидности литературного языка. И влияние это имеет методологическую направленность, поскольку определяет в качестве стилеобразующей доминанты функцию.

Вот как высказывался по этому поводу Г. О. Винокур, один из крупнейших отечественных языковедов, чье авторитетное влияние на современную научную мысль прослеживается до сих пор: «…Само понятие стилистики в основе своей связано с понятием о цели: стилистическое построение стилевое, целесообразное, а следовательно, различные типы этих построений могут различаться по тому, какая цель тому или иному построению предпослана, каково структурное задание каждого такого построения в каждом отдельном случае. И в самом деле, не трудно убедиться, что ораторская речь, например, отличается от поэмы или стихотворения прежде всего, нагляднее именно целью, какая преследуется в первой в отличие от второй»1.

Эта исходная методологическая позиция выглядит почти аксиоматично в современном языкознании и отчетливо прослеживается в основной массе работ. Приведу в качестве примера высказывание еще одного авторитетного лингвиста Д. Э. Розенталя. Отмечая расхождение точек зрения на систему стилей литературного языка, на различные принципы их выделения, он дает наиболее устоявшееся, общепризнанное в научном сообществе: «Что же понимать под функциональными стилями и каковы принципы их выделения?

Язык как явление социальное выполняет различные функции, связанные с той или иной сферой человеческой деятельности. Важнейшие общественные функции языка: общение, сообщение, воздействие. Для реализации этих функций исторически сложились и оформились отдельные разновидности языка, характеризующиеся наличием в каждой из них особых лексико-фразеологических, частично и синтаксических средств, используемых исключительно или преимущественно в данной разновидности языка. Эти разновидности называются функциональными стилями. Возникнув на внеязыковой (экстралингвистической) основе, будучи тесно связанными с содержанием, целями и задачами высказывания, стили различаются между собой внутриязыковыми признаками: принципами отбора, сочетания и организации средств общенационального языка.

В соответствии с названными выше функциями языка выделяются следующие стили:

1) разговорный (функция общения);

2) научный и официально-деловой (функция сообщения);

3) публицистический и литературно-художественный (функция воздействия)»2.

Определение доминирующих функций как основания для выделения речевых единств побудила отказаться даже от устоявшегося понятия «стиль» в сочетании с «язык» или «речь». «В последнее время лингвисты пришли к выводу, что языковые различия между некоторыми сферами общения столь различны, что использовать по отношению к ним одно общее понятие “стиль” едва ли целесообразно. Поэтому вводится понятие “функциональная разновидность языка”». Широкое признание получила типология функциональных разновидностей языка, сравнительно недавно предложенная академиком Д. Н. Шмелевым3. Стилями Д. Н. Шмелев называет только функциональные стили, которые (все вместе) по своей языковой организации имеют существеннейшие отличия как от языка художественной литературы, так и от разговорной речи»4.

Подобный «функциональный подход» можно наблюдать в большинстве работ. Дополняются лишь отдельные составляющие представлений о функционировании стилевых образований литературного языка. Например, в пособии под редакцией А. В. Ганопольской, А. В. Хохлова уточняются «стилеобразующие факторы», «которые при создании текста того или иного функционального стиля последовательно задают его параметры: лексические, грамматические, синтаксические… Это в конечном счете определяет отбор языковых средств.

Стилеобразующие факторы представляют собой иерархическую систему, состоящую из нескольких блоков. Три основных стилеобразующих фактора (сфера, цель, способ общения) задают все остальные, а те, в свою очередь, определяют языковые особенности конкретного текста. Кроме того, существенное влияние на языковые особенности текста оказывает его жанр»5.

Результатом такого явно доминирующего в науке функционального подхода стало определение функционального стиля как «исторически сложившейся и общественно осознанной разновидности литературного языка (его подсистемы), функционирующей в определенной сфере человеческой деятельности и общения, создаваемой особенностями употребления в этой сфере языковых средств и их специфической организацией». Давая данное определение функционального стиля, Т.Н.Плещенко, Н.В.Федотова, Р.Г.Чечет6 ссылаются на работы В.В.Виноградова, Б.Н.Головина, О.Б.Сиротининой, М.Н.Кожиной.

Используя философскую терминологию, можно констатировать, что в основе «функционального подхода» к определению «стиля языка», «стиля речи», «функциональных разновидностей языка» лежит идея социально-общественных потребностей. Несколько «вуалирует» ее системный подход, получивший широкое распространение в отечественной науке во второй половине ХХ века (понятие функции). Поддерживает такой подход к языку, в частности к его стилевым образованиям, теория коммуникаций. Она в последние десятилетия оказывает все возрастающее влияние на языкознание.

В свете таких подходов язык предстает как некий аналог «орудия», «набора» языковых возможностей, призванных удовлетворять «экстралингвистические» потребности общества или отдельной личности.

Недостатки такого подхода очевидны: слишком грубые, прямолинейные связи выстроены между языком и «социальными потребностями общения». Язык — слишком сложная система, имеющая внутренние закономерности самоорганизации, развития, чтобы рассматривать ее как только реагирующую на «внешние раздражители».

Ясно, что в относительно корректном выстраивании этой связи необходимо найти очень важное опосредующее звено. На него, в частности, указывает очень красноречивая «недомолвка», содержащаяся в одной из вышеприведенных цитат: «Три основных стилеобразующих фактора (сфера, цель, способ общения) задают все остальные, а те, в свою очередь, определяют языковые особенности конкретного текста»7. Какие «все остальные»?

В качестве опосредующего звена, призванного связать ведущую функцию стиля и «строй» его языковых составляющих, может выступить, к примеру, мышление. Выбор такой системообразующей доминанты стиля «подсказывается» традицией языкознания: «Грамматиками Пор-Рояля», идеями В. фон Гумбольдта, разработками А. Потебни, Л. Выготского, Г. Шпета и др. В двадцатом веке связь языка и мышления продуктивно исследовалась, в частности, в рамках теории дискурса.

Опираясь на этот посыл, можно утверждать, что функциональные стили в языке и речи могут быть осмыслены как дискурсивные образования, где язык и мышление осуществляются как «событие события».

Понимать эту бахтинскую «формулу» в применении к языку и мышлению можно, очевидно, следующим образом. Мышление, как утверждал еще Гумбольдт, ищет возможностей своего выражения в языке и тем самым «провоцирует» бытие языка в мыслительном акте-событии. Но язык уже несет в (на) себе следы своего прежнего соучастия в мыслительных событиях. В результате он уже пронизан внутренними формами, в частности, содержит элементы членения мира, отражает его устойчивые или случайные связи и т. п. Поэтому в «событии события» мысли и языка сосуществуют,
очевидно, две разнонаправленные тенденции: не только к соединению—слиянию, но и к переживанию человеком невозможности их адекватного «совпадения». Ведь событие мыслительного акта не может передать через язык весь спектр своих единичных и специфических сиюминутных оттенков: они непроизвольно оказываются хотя бы частично «не вместившимися» в прокрустово ложе языковых образований, где уже закреплены некие относительно универсальные и устойчивые «схемы думания». Отсюда в выражении «событие со-бытия» мышления и языка всегда существует оттенок их некоего «параллельного», «не пересекающегося» осуществления.

Выведение дедуктивным способом этих двух разнонаправленных тенденций в отношениях языка и мышления позволяет выдвинуть гипотезу, что речевые стили (а именно о них уместно говорить сквозь призму событийной трактовки встреч языка и мышления) могут быть основаны на преобладании одной из взаимодополняющих тенденций.

В самом первичном (грубом) приближении можно утверждать, что так называемые книжные стили основаны на доминировании относительного «вмещения» в языковые конструкции актов мыслительной активности. Особенно очевидно это для научного стиля, жанры которого построены как определенного рода «композиция» возможных интенциональных усилий автора.

Например, диссертация, автореферат диссертации, научная статья. Для мыслительной активности автора в этих жанрах оставлен довольно широкий «коридор возможностей»: мысль может избрать индуктивный или дедуктивный путь разворачивания, использовать для построений метод аналогий, прибегать к примерам и т. п. От этого будет зависеть выстраивание отношений фактического слоя исследования (так называемый «текст») и умозаключений автора (метатекст). Автор волен связать их с помощью сюжета… Но итогом его усилий всегда должна стать собственная концепция, то есть новое представление о предмете исследования, максимально полно «вмещенное» в жанрово-языковые рамки научной работа или доклада, прочитанной лекции.

В официально-деловом стиле (ОДС) мыслительные акты оказываются редуцированы до анализа наиболее существенных сторон, влияющих на протекание ситуации: ее участников, отношений между ними и предметами, событиями, их отнесенности к контекстам прецедентов законов, норм поведения. Вся подобная активность мышления выступает «плацдармом» для волеизъявления — важнейшей интенции ОДС: требования, предписания, выражения желания, просьбы, приказа и т. п. Эти жанры, фиксирующие в качестве доминирующей функцию волеизъявления, основаны все-таки на мыслительной активности: анализе ситуации и выборе того варианта ее развития или фиксации, который наиболее желателен (полезен, продуктивен, безопасен) по целому ряду признаков…

В истории ораторского искусства (одного из вершинных проявлений публицистического стиля) также разработаны типы жанрово-речевых конструкций. В «Культуре русской речи» под редакцией Л. К. Граудиной и Е. Н. Ширяева приводятся три «функционально-смысловых типа» речи: описание, повествование, рассуждение (размышление). «Монологические типы речи строятся на основе отражения мыслительных диахронических, синхронических, причинно-следственных процессов. Ораторская речь в связи с этим представляет собой м о н о л о г и ч е с к о е п о в е с т в о в а н и е — информацию о развивающихся действиях, м о н о л о г и ч е с к о е о п и с а н и е — информацию об одновременных признаках объекта, м о н о л о г и ч е с к о е р а с с у ж д е н и е — о причинно-следственных отношениях. Смысловые типы присутствуют в речи в зависимости от ее вида, цели и от концептуального замысла оратора…»8.

Но анализ мыслительной активности в жанрах публицистического стиля не раскрывает полностью специфику этого стиля. Он также не существует без серьезной составляющей волевых интенций, ведь главная задача этого стиля — воздействие на слушателя, читателя. Новое событие, которому обычно посвящены публицистические произведения, не только осмысляется через включение его в систему уже существующих связей (чаще всего ценностного характера), но о нем формируется общественно-значимое мнение. А оно должно быть передано, внушено, чтобы мышление воспринимающего «заработало в унисон» с мыслью автора публицистического произведения.

Итак, в самом общем приближении можно сделать вывод, что в книжных стилях преобладает тенденция соединения языка и мышления (в речевых событиях). Язык в этом случае можно уподобить «старым мехам», которые способны вмещать и удерживать «молодое вино» мыслительной активности конкретного речевого события. Их относительное совпадение закреплено культурой в виде жанровых образований, построенных чаще всего так, чтобы мысль могла выбирать из спектра интенций, возможностей, предполагаемых нередко гибкой жанровой структурой.

Такой выбор из спектра возможностей обусловлен самим качеством «книжности», то есть почти всегда предполагаемой работой автора с «текстовым носителем». Даже речь обычно пишется заранее и потом готовится для произнесения. Поэтому в целом книжные стили можно рассматривать как одну из форм самовыражения автора, когда он имеет возможность подбирать наиболее подходящие языковые конструкции для передачи движения своей мысли, может долго и кропотливо добиваться максимального их сближения. Любая «нестыковка» мысли и языковых средств в этих стилях рассматривается как недостаток, как нарушение.

Весь вышеизложенный пассаж о книжных стилях позволяет сделать вывод о продуктивности выбранного подхода: связи мысли и языка можно рассматривать как важнейший стилеобразующий фактор в рамках литературного языка. Эти связи определяют внутренние закономерности стилеобразования, в отличие от доминирующей функции стиля (экстралингвистическте факторы сред сформированного культурой общения). Но и не исключают, не вытесняют ее: функция активизирует соответствующие формы и способы мышления, инициируя его протекание в том числе и в языковых обличиях.

В качестве предварительного итога теперь можно предложить определение речевого стиля как исторически сложившейся разновидности литературного языка, представляющей собой относительно замкнутую систему языковых средств, призванных обеспечить максимально эффективную (точную и полную) передачу мыслей в сформированных культурой рамках и формах человеческого общения.

* * *

В свете вышеизложенного у понятия «стиль» появляется новый оттенок. Слово «стиль» в русском языке довольно многозначно. Но в первую очередь, у слова «стиль» есть эстетическое значение: это соединение каких-либо элементов в нечто единое, производящее впечатление гармоничного, красивого.

Когда мы говорим о «стилях литературного языка», о «стилях речи», то подразумеваем некую единую, «красивую» манеру говорения или писания, предполагающую в первую очередь соответствие, уместность использования речевых средств для выражения тех или иных мыслей. То есть стиль в этом случае определяет гармонию мысли и языковых способов ее выражения (и может быть отнесен к понятию дискурс).

Стиль формируется в языке как некое негласное предписание, в соответствии с которым мысль, ее устойчивые, закрепленные в культуре формы должны быть выражены в определенной языковой форме. Другими словами, стиль в языке — это закрепленный культурой способ соединения мысли (ее протекания) с языком, его устоявшимися формами, которые наиболее соответствуют именно данному способу разворачивания мысли.

* * *

Но всегда ли стиль основывается на гармонии языка и мышления, на их взаимном «притяжении»? Как классифицировать языковые явления, где преобладает тенденция разрыва, формирования «зазора» между мышлением и языком?

Это явление можно наблюдать в речевых событиях, совокупность которых современные стилистики и учебники по культуре речи называют, как правило, разговорным стилем (РС).

РС противопоставлен книжным стилям (НС, ОДС, ПС). В первую очередь, по той функции, что в нем доминирует. Это функция общения. А в процессе общения мы несколько иначе мыслим. Главное отличие — в настроенности на собеседника, готовности быстро реагировать на ход его мыслей. То есть главной особенностью мышления в РС становится диалогичность. В книжных стилях мышление, по преимуществу, монологично, то есть ориентировано на передачу размышлений автора высказывания (ученого, журналиста, создателя объяснительной записки, например). Поэтому в книжных стилях мысль автора в достаточной степени самовластно управляет языком, подбирая нужные средства для своего выражения. Но контролируя язык, мысль в этих стилях сама подчиняется его требованиям, логическим схемам разворачивания. Отсюда и возникает такой органический сплав языка и мысли, который мы воспринимаем как гармоническое единство и определяем термином «функциональный стиль».

В РС отношения мысли и языковых средств принципиально иные. Ориентированная на диалог с другим человеком мысль постоянно ищет двояких способов своего языкового выражения.

С одной стороны, человек стремится к самовыражению с помощью языка, а для этого он должен обнаружить свою оригинальность, способность к творчеству. С этой целью он должен «индивидуализировать речь», например, благодаря интонациям, фонетическим особенностям, произношению, неожиданному и нетривиальному использованию лексических средств с необычными контекстуальными значениями, даже с элементами словотворчества и т. п. Речь в этом случае становится для него своеобразным аналогом «одежки, по которой встречают», встречают и опознают как личность, неповторимую индивидуальность, оригинально мыслящего человека.

С другой стороны, страсть к самовыражению, в том числе и через речевые акты, через языковое творчество, не может полностью блокировать желание быть понятым и адекватно оцененным Другим, тем Собеседником, без которого диалогичность мышления в РС просто невозможна. А чтобы быть понятым, приходится использовать стандартные, легко воспринимаемые языковые средства, даже шаблонные, клишированные формы. Только в этом случае диалог будет легким, мысль без всяких затруднений будет «опознана» собеседником.

Но если мы констатируем у РС наличие двух противоположных целей, обеспечивающих диалогичность общения, то можно ли в этом случае говорить о стиле? О каком единстве, гармонии его составляющих может идти речь, если ориентированность на диалог предполагает сочетание несочетаемого: выражение индивидуальности человека через язык в единении со стандартными, общеупотребительными формами того же языка?

Но гармония (главный признак стиля не только в языке) достижима и в этом случае. Только это гармония, понимаемая иначе, в ином ключе: не как гармония мысли и языка, а как единство всех элементов, образующих стиль.

Такое единство возникает именно благодаря тому, что все речевые конструкции этого стиля призваны продемонстрировать как раз не «сплав» мысли и языковых средств ее выражения, а их расхождение, относительное несовпадение. Другими словами,

следующая страница >>