microbik.ru
1 2 ... 5 6
ГЛАВА 3. ЖИЗНЬ КАК ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА

___________________________________________________________
Любые стихийные или научные представления о психике требовали объяснения ее либо как общего свойства всех вещей, либо как свойства только человека, либо как особого свойства живых существ. Несмотря на продолжающиеся попытки создания машинного разума, все более общепринятым становится мнение, что психика есть свойство именно живых существ, есть особая способность живого, порожденная движением биологических форм материи. Как форма движения живых организмов психика до конца не может быть понята без решения проблемы порождения и специфики механизмов самой жизнедеятельности, породившей затем психику по своим внутренним законам.

Камнем преткновения, о который вот уже много веков разбиваются все усилия механистического мышления, является проблема возникновения жизни. Любая частная проблема решается человеком с сознательным или неосознанным стремлением понять самого себя как особую часть мира, и более конкретно как часть живой природы. Даже вопросы этики человеческих отношений в конце концов упираются в проблему смысла человеческих поступков, смысла человеческой жизни и смысла жизни вообще как таковой. Поэтому попыток понять природу жизни было, вероятно, столько же, сколько было вообще попыток серьезно понять что-либо в этом мире.

Двадцатое столетие характеризуется значительным ростом конкретных научных исследований, посвященных проблеме возникновения жизни. Бесспорная заслуга в этом принадлежит в частности А. И. Опарину. Сформулированное им в 1924 г. представление о возможности возникновения жизни на основе известных химических процессов значительно повысило популярность проблемы жизнезарождения, привлекло к ней интерес известных исследователей и легло в основу многих современных концепций и изысканий1.

Согласно теории А.И. Опарина жизнь на Земле возникла в форме простейших предорганизмов — «протобионтов» — в ходе последовательного синтеза молекул во все более и более сложные соединения. Опариным выделяются несколько этапов усложнения молекуляр­ных структур: 1-й этап — «возникновение наиболее при­митивных органических соединений — углеводородов и цианидов»; 2-й этап — «дальнейшее усложнение этих соединений с постепенным увеличением их молекул путем полимеризации и конденсации. органических веществ»; 3-й этап — «формирование в земной гидросфере многомолекулярных систем, возникавших путем объединения различных высокополимерных органических веществ в надмолекулярные комплексы, отделенные от окружающей среды определенной границей раздела, но способных взаимодействовать с этой средой по типу открытых систем... Такого рода системы и явились исходными живыми существами нашего мира. Путем последовательной эволюции они дали начало возникновению всего разнообразия жизни на планете»2.

Опаринская схема возникновения жизни сегодня широко известна и в общих чертах принята биохимиками за основу экспериментальных исследований по проблеме возникновения жизни3. Изыскания исследователей этой проблемы направлены в первую очередь на анализ условий соединения неорганических молекул в органические, а органических в более сложные комплексы, которые можно было бы сопоставить по характеру их активности с жизнедеятельностью про­стейших организмов.

В научных исследованиях, направленных на анализ проблемы возникновения жизни, выделяются два момента, по-разному осознаваемые самими исследователями. Более осознанными являются частные проблемы, возникающие при определении возможных условий превращения простой молекулярной организации в сложную. Эти проблемы четко характеризуются исследователями, на их изучение на­правлены теоретические и экспериментальные усилия биохимиков, об этих проблемах идет речь в большинстве книг и выступлений на семинарах по проблеме возникновения жизни. И несравненно менее осознанным выступает второй момент, безусловно, направляющий усилия мысли в теоретических изысканиях, но не подвергающийся в них специальному анализу. Это тот интуитивно «ясный» образ живого и неживого, который кладется в основу научных поисков и определяет своими «белыми пятнами» содержание и направление этих поисков.

В качестве наглядно воспринимаемой целостности живой организм предстает в большинстве биохимических теорий как сложное соединение молекул. В теории А.И. Опарина научному объяснению, в первую очередь, подвергаются глобальность молекулярной структуры и отделенность «протобионтов» от внешней среды. Поэтому в качестве способа возникновения организмов из неорганических соединений и рассматривается постепенное «усложнение этих соединений, связанное с последующим увеличением их молекул путем полимеризации»4.

Образ организма, прежде всего, как чего-то более объемного, состоящего из многих молекул, направляет мысль ученого на изучение именно процессов химического синтеза, т.е. соединения исходных элементов.

«Сформировавшиеся представления о целостности выступают по отношению к последующему ходу познания в качестве ориентира, во многом определяющего движение теоретической мысли, а также методы получения и интерпретации эмпирического материала, — пишет Б. Г. Юдин. — На эту их функцию указывал К. Маркс, когда отмечал, что в ходе теоретического исследования образ целого «должен постоянно витать в нашем представлении как предпосылка» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 728)»5.

Внимание биохимиков чаще всего сосредотачивается на частных элементах проблемы превращения молекул в протоорганизм, а исходное противоречие образов живого и неживого, развернувшее вокруг себя всю функциональную систему биохимических теорий и экспериментов, остается за пределами научных размышлений. Сама идея сборки протобионтов путем усложнения молекул, идея превращения молекулярных групп в живой организм в результате химического синтеза этих групп предметом научных споров не становится и сохраняется как исходный пункт всех теоретических представлений.

Усложнение химической структуры молекулярного комплекса как бы имманентно связывается с его оживлением. На каком-то уровне соединения химический комплекс вдруг (а может быть, и постепенно) становится живым организмом, обладающим «принципиально новыми» качествами: целесообразностью поведения, приспособленностью функционирования целого организма и всех его органов к условиям существования и др. Однако именно эти «принципиально своеобразные» свойства живого никак не выводятся из объединения молекулярных комплексов и не следуют ни из каких химических реакций, что вынуждает логически привносить их в процесс возникновения жизни каким-то иным путем. Здесь в целостной структуре теоретического образа возникает логическая щель, которая в одних случаях как бы не замечается, а в других случаях откровенно заполняется религиозными и идеалистическими толкованиями. Если сама материя, образовавшая организм, не породила в нем свойств живого, то эти свойства должны быть внесены в процесс оживления комплексов нематериальной жизненной силой.

«Недиалектическая, механистическая интерпретация жизни с неизбежностью ведет к идеалистическим выводам в духе витализма и холизма,— пишет И. Т. Фролов.— Эти идеалистические концепции жизни являются своеобразным «наказанием» за механицизм и представляют собой лишь внешний антипод ему, поскольку как те, так и другие «теории жизни» имеют одинаковую антидиалектическую природу. Они являются, так сказать, двумя сторонами одной медали, и можно с известным основанием утверждать, что, например, витализм — всего лишь «механицизм наизнанку»6.

Представление о возникновении жизни как, о процессе объединения молекул создает логические трудности в объяснении не только «специфических» свойств живого, не вытекающих из этого объединения, но и самих причин объединения. Что заставляет молекулы соединяться в столь сложный комплекс, как организм? В чем заключен механизм управления процессом объединения?

Сразу отбрасывая возможность участия в объединении молекул управляющего божественного субъекта, материалистически настроенные исследователи обычно принимают две возможные причины возникновения жизни. Более традиционным является представление, что решающее соединение произошло случайно, в результате какого-то внешнего воздействия (электрическогo разряда, слияния растворов, ультрафиолетового излучения и т.п.). Здесь признается наличие силы — внешней по отношению к образующейся химической системе. Эта сила имеет вполне материальный характер, и если бы она обладала еще и способностью направлять химический синтез в сторону организации живых систем, то проблема возникновения жизни была бы решена. Но ни разряды, ни слияния растворов, ни излучения такой направляющей способностью не обладают, а выступают типичными механистическими толчками, лишь в невероятной фантазии способными создать такое сложное и прекрасное произведение, как жизнь на планете. Во всяком случае, признание возникновения жизни не закономерным следствием эволюции планеты, а порождением случайности или сверхъестественного набора случайностей является одной из распространенных точек зрения.

«Эволюция должна начинаться со случайных событий, — пишет М. Эйген. — «В начале» — каков бы ни был точный смысл этого понятия — по-видимому, имелся молекулярный хаос, и в гигантском многообразии химических соединений не было никакой функциональной организации. Таким образом, самоорганизация материи, которую мы связываем с «возникновением жизни», должна была начаться со случайных событий»7.

Однако неубедительность упования на случай в таком серьезном деле как создание жизни вынуждает исследователей все же изыскать субъекта, на которого моно было бы возложить ответственность за это мероприятие. Слишком уж очевидно, что одним набором случайных излучений или каких-либо иных толчков жизнеспособность молекулярных соединений, создать невозможно. В ряде популярных концепций развертывается представление о самой молекуле как, о субъекте химической эволюции жизни. Возникновение протоорганизмов рассматривается в этом случае как результат самосборки молекул, способных избирательно соединяться, «узнавая» своих собратьев по комплексу.

«Очевидно, — пишет В.А. Энгельгардт, — что для обеспечения избирательности необходимо, чтобы силы, ведущие к интеграции, обладали достаточной степенью специфичности как по характеру, так и по пространственной локализации. Это должно обеспечивать возможность определенным образом организованного взаимодействия «партнеров», между которыми протекает процесс интеграции. Можно говорить о взаимоотношениях типа «узнавания»8.

Представление о самосборке молекул лежит, например, в основе биохимических исследований С. Фокса и К. Дозе, тоже полагающих, что «протоклетка собиралась не просто из макромолекул, а из информационных макромолекул, т.е. макромолекул, способных избирательно взаимодействовать с другими молекулами или системами»9.

Положение об «узнающих» молекулах возвращает процессу соединения элементов того логически необходимого ему субъекта, который был утерян мышлением при эмпирическом абстрагировании от целостной системы человеческой деятельности ее частичного процесса — объединения деталей в предметы. Абстрагированный от самодвижения деятельности процесс соединения элементов никак не объясняет природы самовозникновения целого и логически обязательно требует сложного управления извне. Поэтому внесение необходимого соединению управляющего субъекта в образе «молекулы» является, в общем-то, материалистической попыткой, с одной стороны, избавиться от явно идеалистического признания нематериальной «жизненной силы», а с другой стороны, позволяет избавиться от ссылок на случайности, которые не только ничего не могут объяснить в природе жизни, но и сами своей невероятной продуктивностью навевают мысль о стоящей за ними непостижимой разумности.

Представление о самосборке молекул устраняет разрыв в логике развития, вносимый фактором случайности, и как бы ликвидирует чувство непостижимости законов возникновения жизни. «Следовательно, — пишут Фоке и Дозе, — порядок возник не из хаоса, он существовал на ином уровне, который выявляется при изучении космического происхождения жизни. Между, потоком информации космохимической матрицы и информацией первого организма нет никакого разрыва; сменялись лишь уровни сборки и видоизменялись формы информации»10.

Однако в ходе такого объяснения загадочные функциональные свойства биологических систем не выводятся из процесса самосборки и не объясняются теорией, а просто устраняются как не подлежащие обсуждению. В ходе мысленного конструирования организма методом самосборки функциональная специфика живого незаметно уничтожается и организм рассматривается лишь как более громоздкое соединение, чем те молекулы, из которых он возник.

Признание же избирательности и функциональной направленности в активности отдельных молекул еще никак не объясняет функциональной направленности целого организма. Целостная функциональная направленность организма не возникает из соединения избирательных направленностей его молекул. Да и сама «узнающая» молекула явно не выдерживает роли субъекта, ответственного за целостный характер активности живых систем. Где уж в ней может содержаться способность к такому «узнаванию», чтобы и ей самой вовремя связаться с чем надо, и учесть характер других связок, чтобы соседние молекулы своими «узнаваниями» не мешали друг другу, а согласовывались бы в гармоничное и целое единство.

Представление об «узнающих» молекулах является одним из типичных проявлений «демона локальности» в определении субъекта химической эволюции жизни. По сути дела, здесь применяется логика, аналогичная логике объяснения сложных общественных процессов индивидуальными психическими способностями их участников. Субъекта соединения следует искать не среди соединяемых процессов, а среди соединяющих, т. е. среди процессов, включающих соединение в качестве необходимого для себя момента, в роли своего функционального звена.

Стремление разрешить проблему органической целостности живых систем прослеживается в целом ряде биологических теорий. «Целое,— пишет, например, И.И. Шмальгаузен,— не получается суммированием частей, хотя бы и при участии какого-либо дополнительного фактора. Оно развивается одновременно с обособлением частей, по мере прогрессивного усложнения организации»11.

Однако попытки выяснить не механический, а органический принцип возникновения целостности в подавляющем большинстве случаев разбиваются о непоколебимое представление о возникновении как объединении или интеграции частей, о непреклонную логику движения мысли от частей к целому. «Мы должны изучать то, что объединяет части в одно развивающееся целое и что подчиняет их этому целому, — пишет Шмальгаузен, — т. е. мы должны анализировать интегрирующие факторы развития и изучать, каким образом эти факторы взаимодействуют и обуславливают согласованное развитие частей в индивидуальном и историческом развитии всего организма»12. Понятие «корреляции», положенное Шмальгаузеном в центр его концепции, служит объяснению целостности организма через взаимосвязи его частей, т.е. в основу объяснения целостности кладутся традиционные связи как элементы организации системы.

Более решительно представление об организме как следствии прямого объединения частей преодолевается в теории функциональной системы П.К. Анохина. Принцип функциональной системы связан с признанием функции или общего результата активности в качестве детерминирующего момента организма. Процесс объединения элементов в концепции Анохина выступает вторичным по отношению к результату активности системы, который «является детерминирующим фактором, стабилизирующим организацию систем»13. Подчинение объединения элементов логике функционирования системы, в принципе, позволяет прорвать бесперспективную цепь объяснений системы через объединение, а объединения через «узнающие» друг друга элементы, через связи и т.п.

Но принцип функциональной заданности системы логически требует признания детерминированности самого «результата» внешними по отношению к системе силами.

следующая страница >>