microbik.ru
  1 ... 2 3 4
§3.2. Интерпретация результатов

I «позднесарматский» кластер. Происхождение памятников «салиховского» типа и турбаслинской культуры, без сомнения, связано с доминирующим влиянием позднесарматской (южной) традиции. Влияние местных приуральских народов хотя и не исключается, однако, на уровне кластерного и дискриминантного анализа погребального обряда, оно не фиксируется. Факт отрыва Уфимского, Темясовского, Большекараганского и Березняковского могильников от единого «позднесарматского» кластера свидетельствует о специфичности погребального обряда данных памятников. Последнее обстоятельство, со ссылкой на работы С.Г. Боталова (1994, 2000, 2003), может быть истолковано в пользу влияния на ряд позднесарматских и турбаслинских памятников восточного (возможно, гуннского) культурного субстрата.

II «харинский» кластер. Картографирование результатов кластеризации позволяет высказать предположение об имевшей место миграции позднесарматского населения через территорию Башкирии с выходом в Верхнекамский регион. Реконструируемый вектор переселения хорошо соотносится с хронологией и географией памятников: Салиховский и Ахмеровский II могильники (III-V вв.) → Старо-Муштинский, Бродовский (IV-VI вв.) → Качкинский – (IV-V вв.) → Бурковский могильник (V-VI вв.) → Митинский (VI-VII вв.).

Наличие связи «харинского» комплекса с «постпьяноборским» кластером тоже имеет свое объяснение, в ее природе лежат материалы грунтовой части Старо-Муштинского могильника. В отношении Старо-Муштинского некрополя ситуацию смешения двух культурных традиций, пришлой позднесарматской и местной мазунинской, сохранившей тесную связь с предшествующим пьяноборско-караабызским временем, реконструируют и исследователи памятника (Г.Н. Гарустович, Ф.А. Сунгатов).

Взаимосвязь II «харинского» и VII «уфимско-темясовского» кластеров не выпадает из исторической логики. Со стороны «харинского» кластера ее выстраивают материалы Бродовского и Старо-Муштинского могильников. Она может толковаться в пользу некоего «восточного» влияния на генезис харинских древностей (естественно, при условии, если наличие такового мы признаем в отношении «уфимско-темясовского» кластера).

Имеющиеся однонаправленные связи являются весьма зыбкими и не могут рассматриваться как свидетельство культурно-исторического взаимодействия.

III «саргатский» кластер. Положение Калачевского и Тютринского могильников на дендрограмме свидетельствует об их объективной близости, которая может трактоваться как принадлежность к одной археологической культуре. Взаимосвязь между «саргатским» и «позднесарматским» кластерами не выпадает из общей логики. В целом математическая модель не противоречит мнению о полиэтничности саргатской культуры, высказанному ведущими исследователями древностей Западной Сибири Л.Н. Коряковой (1981; 1988) и Н.П. Матвеевой (1993).

IV «азелинский» кластер. Формирование IV кластера было ожидаемо, в его состав вошли два богатых ярких могильника Азелино и Суворово, на материалах которых и была выделена азелинская культура. Несколько странным видится то, что азелинские погребения Рождественского V могильника не образовали с Азелино и Суворово единого кластера. Возможно, причина кроется в том, что Азелинский и Суворовский могильники оставлены «необычными коллективами». Р.Д. Голдина отмечает: «На Суворовском могильнике из 31 погребенного – 11 мужчин, 11 детей, в двух случаях пол не известен и лишь 6 женщин, а также 1 кенотаф». При этом считать азелинцев мигрантами мы не можем, между IV «азелинским» и V «постпьяноборским» кластерами обозначилась самая прочная из всех фиксируемых взаимосвязь – 34,9%, к тому же степень принадлежности Азелинского и Суворовского могильников к «постпьяноборскому» кластеру составляет 0,40 и 0,19 соответственно. Таким образом, вполне обоснованной видится точка зрения В.Ф. Генинга о том, что «азелинские племена являются потомками пьяноборских на новой территории и на новом, более высоком этапе общественно-экономического развития» (Генинг, 1963).

V кластер «постпьяноборский». Опираясь на материалы кластерного анализа, можно говорить о том, что территории бассейна р. Сылвы и Южной Башкирии были заселены родственными в культурном отношении племенами, культура которых генетически восходит к пьяноборскому времени.

VI кластер «именьковский». Образовавшие кластер памятники принадлежат к яркой и самобытной именьковской культуре. Важной отличительной особенностью погребального обряда именьковцев являлось трупосожжение. Нет ничего удивительного в том, что по результатам расчета дискриминантной функции именьковские памятники продемонстрировали высокую степень близости и абсолютную автономность.

VII кластер «уфимско-темясовский». Формирование кластера осуществилось на предельно далеком для кластеризации расстоянии близости – 11. Памятники, вошедшие в кластер, могут трактоваться как оставленные носителями позднесарматских культурных традиций, правда, имеющей некие специфические черты, наличие которых не позволило отнести их в основной I «позднесарматский» кластер. Возможно, эти специфические черты являются следствием контактов населения, оставившего данные памятники, с носителями восточных (по С.Г. Боталову – гуннских) культурных традиций.

Сводя данные кластерного и дискриминантного анализа в единую систему, можно попытаться реконструировать схему культурно-исторических процессов эпохи ВПН в Приуральском регионе и вписать в нее Верхнекамские харинские курганы.

Первая трассовая секвенция: «саргатский» ↔ («позднесарматский» + «уфимско-темясовский») ↔ «харинский» кластеры. Механизм возникновения харинских курганов реконструируется следующим образом. В его основе лежит позднесарматская культурная традиция, влияющая на местную Верхнекамскую традицию при участии культур-медиаторов. Посредниками трансмиссии доминирующей позднесарматской традиции являются памятники «салиховского» типа (и возможно поздние турбаслинские комплексы), которые сохранили в себе основные позднесарматские элементы, но при этом обрели и некое своеобразие. Переработанная ими позднесарматская традиция стала первым кирпичиком в культуре харинского населения. Саргатские элементы в Верхнее Прикамье транслируются в том числе и через испытывающий сильное позднесарматское влияние турбаслинский канал. Здесь мы, по сути, озвучиваем теорию, предложенную В.А. Могильниковым (1969), согласно которой, контакты прикамских и саргатских племен были не прямые, а опосредованные, посредником же в данном случае называются именно племена турбаслинской культуры. Самым хронологически ранним реципиентом новых культурных потоков в Прикамье стало население, оставившее Старо-Муштинский и Бродовский могильники.

Таким образом, гипотеза А.П. Смирнова о сарматском проникновении в регион получила подтверждение результатами статистического анализа погребальных памятников Верхнего Прикамья и сопредельных территорий.

Вторая трассовая секвенция: «постпьяноборский» ↔ «азелинский» кластеры. По результатам анализа можно заключить, что на территории Прикамья и Среднего Поволжья к началу ВПН обитало местное население, потомки пьяноборской культурной общности (к ним мы относим, прежде всего, азелинские, мазунинские, бахмутинские и неволинские комплексы). Лингвист С.К. Белых (2009), опираясь на метод лингвистической палеонтологии, приходит к выводу о том, что территории мазунинской, азелинской, бахмутинской культур могут быть отнесены к так называемым парапермянам. Под последними понимается пермская по языку группировка, которая, рано отделившись в культурном и языковом отношении от непосредственных исторических предков коми-пермяков, коми-зырян и удмуртов (эндопермян), не оставила прямых языковых потомков.

В конце IV-V вв., вследствие изменения политической обстановки на юге (конфликт гуннов и алан), на территорию Южного Урала начинают проникать иноэтничные группы позднесарматских племен. Однако переселенцам, по-видимому, не удалось кардинальным образом повлиять на развитие местных культур Среднего Прикамья (азелинской, мазунинской, бахмутинской), вскоре пришлые племена растворяются в местной пермской среде. Немногочисленными материальными свидетельствами прямых контактов местного среднекамского населения и пришлых позднесарматских групп являются Тураевский, Старо-Муштинский могильники.

Оставив в Южной Башкирии яркие «тураевские», салиховские и турбаслинские комплексы, племена позднесарматского мира продолжили движение на север, на территорию Верхнего Прикамья, где позднесарматская традиция дала богатые всходы в виде яркой харинской традиции, представленной курганными некрополями. Местные племена, сыграв определенную роль в генезисе харинской традиции, позже полностью поглотили ее. К VII в. курганные комплексы исчезли с территории Верхнего Прикамья, эпоха Великих переселений завершилась.

В Заключении подводятся итоги работы. Полученные в ходе статистического анализа результаты подтвердили гипотезу А.П. Смирнова о позднесарматской миграции на территорию Прикамья. Харинские памятники продемонстрировали высокую взаимосвязь с позднесарматскими, салиховскими и турбаслинскими могильниками Южной Башкирии. Некрополи мазунинской, бахмутинской, азелинской и раннего этапа неволинской культуры по результатам анализа оказались родственными и сопряженными, их возникновение напрямую можно связывать с предшествующей пьяноборской эпохой. Что же касается влияния именьковской культуры, то, использованные в данном исследовании материалы, не позволяют однозначно ответить на вопрос о наличии, характере и степени интенсивности контактов ее носителей с племенами Приуралья.

По теме диссертации автором опубликованы следующие работы:

Монографии:

1. Шмуратко, Д., 2011. Великое переселение народов в Прикамье: опыт социальной реконструкции (статистический анализ погребальных комплексов) / Д. Шмуратко. – Saarbücken: LAP Lambert Academic Publishing Gmbh & Co. KG. – 132 с.

Статьи в журналах из перечня ВАК:

2. Шмуратко, Д.В., 2010. Этнокультурная ситуация в Прикамье в эпоху Великого переселения народов / Д.В. Шмуратко // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.М. Герцена. – № 126. – СПб. С. 100-107.

3. Шмуратко, Д.В., 2011. Культурогенез харинского населения Верхнего Прикамья в эпоху великого переселения народов (по данным статистического анализа) / Д.В. Шмуратко // Вестник Челябинского государственного университета. – № 1 (216). История. Вып. 43. С. 10-16.

4. Шмуратко, Д.В., 2011. Территории Среднего Прикамья в раннем средневековье (статистический анализ погребальных комплексов) / Д.В. Шмуратко // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. – Т. 10. – № 7. С. 209-218.

Публикации в других изданиях:

5. Мингалев, В.В., Шмуратко, Д.В., 2005. Социальная дифференциация харинского населения (на примере могильника Броды) / В.В. Мингалев, Д.В. Шмуратко // Коми-пермяки и финно-угорский мир. – Кудымкар. С. 100-104.

6. Сарапулов, А.Н., Шмуратко, Д.В., 2006. Статистический анализ земледельческого инвентаря средневековых погребальных памятников Пермского Предуралья / А.Н. Сарапулов, Д.В. Шмуратко // Музей и наследие коми-пермяков в пространстве пермского края. – Кудымкар. С. 151-155.

7. Шмуратко, Д.В., 2005. Миграционные процессы эпохи великого переселения народов на территории Пермского Приуралья / Д.В. Шмуратко // Материалы XXXVII УПАСК. – Челябинск. С. 236-238.

8. Шмуратко, Д.В., 2006. Об одной сезонной особенности погребального обряда / Д.В. Шмуратко / Д.В. Шмуратко // Сообщения и доклады студенческого научного общества ПГПУ. Выпуск 1. – Пермь. С. 107-111.

9. Шмуратко, Д.В., 2006. Прикамье в эпоху Великого переселения народов: этно-культурные влияния? / Д.В. Шмуратко // Вестник музея археологии и этнографии Пермского Предуралья. Выпуск 1, – Пермь. С. 120-127.

10. Шмуратко, Д.В., 2006. Агафоновский I могильник: социальная реконструкция или о чем говорит статистика / Д.В. Шмуратко // Музей и наследие коми-пермяков в пространстве Пермского края. – Кудымкар. С. 145-151.

11. Шмуратко, Д.В., 2006. О возможности изучения миграционных процессов в древности (на примере Пермского Предуралья) / Д.В. Шмуратко // Проблемы этнокультурного взаимодействия в Урало-Поволжье: история и современность. – Самара. С. 80-83.

12. Шмуратко, Д.В., 2006. Социальная структура харинского общества (по результатам статистического анализа) / Д.В. Шмуратко // Материалы XXXVIII Урало-Поволжской археологической студенческой конференции. – Астрахань. С. 196-198.

13. Шмуратко, Д.В., 2007. Опыт использования кластерного анализа в археологии / Д.В. Шмуратко // XVII Уральское археологическое совещание. Материалы научной конференции. – Екатеринбург–Сургут: Магеллан. С. 59-60.

14. Шмуратко, Д.В., 2007. Половозрастные особенности в погребально-вещевом комплексе на ранних средневековых памятниках Пермского Предуралья / Д.В. Шмуратко // Материалы XXXIX Урало-Поволжской студенческой археологической конференции. – Пермь: ПГПУ.С. 262-264.

15. Шмуратко, Д.В., 2007. Археология и социальные реконструкции: границы познания / Д.В. Шмуратко // Вестник научной ассоциации студентов и аспирантов исторического факультета ПГПУ. № 1(3). – Пермь: ПГПУ. С. 91-97.

16. Шмуратко, Д.В., 2007. Верх-Саинский могильник как иллюстрация формирования «военной аристократии» в среде средневековых прикамских племен / Д.В. Шмуратко // Диалог культур и цивилизаций. Материалы VIII Всероссийской научной конференции молодых историков. В 2 ч. – Тобольск: Издательство ТГПИ им. Д.И. Менделеева. Ч. 1. С 61-63.

17. Шмуратко, Д.В., 2007. Некоторые итоги изучения социальной структуры средневекового населения Пермского Предуралья / Д.В. Шмуратко // Доклады XXXIX Урало-Поволжской студенческой археологической конференции. Пермь: ПГПУ. С. 109-111.

18. Шмуратко, Д.В., 2008. «Комплексный» статистический анализ Бояновского могильника / Д.В. Шмуратко // Труды КАЭЭ. Выпуск V. Университет и историко-культурное наследие региона: сборник научных трудов. ПГПУ. – Пермь. – 247с. С. 217-221.

19. Шмуратко, Д.В., 2008. Алгоритм извлечения социальной информации из археологического источника (погребального памятника) / Д.В. Шмуратко // Археологическая экспедиция: новейшие достижения в изучении историко-культурного наследия Евразии: Материалы Всеросс. науч. конф., посвящ. 35-летию со времени образования Камско-Вятской археологической экспедиции. – Ижевск. – 496 с. С. 281-285.

20. Шмуратко, Д.В., 2009. Археология и методы математической статистики (из истории применения в отечественной науке) / Д.В. Шмуратко // Современные технологии обучения специалистов для инновационной экономики России .– Пермь. С. 216-220.

21. Шмуратко, Д.В., 2010. Раскопки на селище Большаки летом 2009 г. / Д.В. Шмуратко // Археологическое наследие как отражение исторического опыта взаимодействия человека, природы, общества (XIII Бадеровские чтения). – Ижевск: Удмуртский университет. С. 237-241.

22. Шмуратко, Д.В., 2010. Алгоритм реконструкции культурно-исторических связей по материалам погребальных памятников / Д.В. Шмуратко // Новые материалы и методы археологического исследования.– М.: ИА РАН. С.82-83.

Подписано в печать 01.03.2012. Формат 60х80/16. Бумага офсетная.

Усл.печ.л. 1,5. Тираж 100 экз.

Издательство Пермского государственного университета.

Печать на ризографе.

614990, Пермь, Сибирская, 24

1 По состоянию на 1985 г. Р.Д. Голдина указывает 296 погребений (без учета 14 погребений Качкинского могильника); в 1993 г. Н.В. Кулябиной изучены еще 12 погребений Бурковского могильника; 2007 г. В.В. Мингалевым вскрыто 4 погребения на Чазевском I могильнике. Т.о. объем естественной совокупности «харинских» комплексов равен 296+14+12+4=326.

2 Расчет произведен по стандартным статистическим параметрам.

3 В ряде случаев число комплексов, включенных в базу данных, превышает число погребений, это происходит тогда, когда на памятнике присутствуют коллективные погребения, включающие в себя несколько погребальных комплексов, связанных с разными индивидами.


4 Исключение сделано только для памятников позднесарматской культуры, поскольку крупных могильников, содержащих большое число позднесарматских погребений, в северной части Южного Приуралья не известно.

5 Исключение сделано только для памятников саргатской культуры, поскольку погребений II-IV вв., относящихся к этой культуре известно крайне мало.



<< предыдущая страница