microbik.ru
  1 ... 61 62 63 64 65

вырвался к читателю отдельной книгой лишь в дни перестройки.

Проза "НОВОГО КРУПНИКА" внешне миролюбива, лояльна, как и рисунок на

крышке обрисованного им детского секретера: Серый волк, безобидный, как

собака. Красная Шапочка здоровается с ним за лапу. А о чем она, эта лояльная

проза? В рассказе "Угар" мальчик, задохнувшийся от угара в восемнадцатом

веке, вдруг воскресший, ангельская душа, появляется среди современных героев

в роли Кандида.
В повести "Жизнь Губана" герои законопослушны, а иные предельно

консервативны. "Знаешь, она просто наркоманка, -- говорит один из них. -- Ей

все "прогресс", да "прогресс", да "притеснения"..."

Но все громче слышится вокруг законопослушных непонятное поначалу слово

"мутант". Ходят слухи, что все беды России от давно высаженного на землю

инопланетного десанта. Десантников можно отличить от земных патриотов по

выпуклой верхней губе. Они -- губаны. Губанов, естественно, разоблачают...

Сбитый с толку, перепуганный горожанин начинает подозревать "губана" в самом

себе: кому не хочется воспарить душой да улететь из этого мира?!

Инопланетный Губан -- художественная метафора этого знакомого всем

психоза массового сознания, ищущего вокруг непохожего на себя "чужака",

"пришельца", очередного "козла отпущения".

"Крупник работает все время на грани такого неуловимого перехода из

реальности в ирреальность... что у читателя появляется полная иллюзия, будто

он сам живет внутри этой ирреальной реальности", -- пишет Виноградов в

послесловии к книге "НОВОГО КРУПНИКА"

"Я не сумасшедший, -- на всякий случай сообщает автор в заключение. --

Это не сон и даже не сказка -- это просто такая жизнь".
Самый опасный дракон -- издыхающий...

НЕОБХОДИМОЕ ДОПОЛНЕНИЕ


ПРИПОЗДАВШАЯ КНИГА, КОТОРАЯ ВОВСЕ НЕ ОПОЗДАЛА.
ВАСИЛИЙ ГРОССМАН. ЖИЗНЬ И СУДЬБА.
Литературе сопротивления издыхающий дракон нанес урон чудовищный.

Казалось, невосполнимый. Оперативная группа КГБ изъяла, в различных городах

рукопись романа Василия ГРОССМАНА. Несчастный автор был вызван членом

Политбюро ЦК товарищем Сусловым, и тот объявил, что ТАКУЮ КНИГУ можно будет

издать лишь через 200 лет. Это было изощренным убийством. Василий Гроссман

заболел раком и спустя полгода умер в муках.

"Рукописи не горят", - пророчествовал Булгаков. По счастью, так и

случилось... Уничтоженный Государственной безопасностью, роман Василия

Гроссмана вышел в свет в Швейцарии в 1980 году, вскоре после первоиздания

книги "НА ЛОБНОМ МЕСТЕ" (Лондон, Overseas Publication, 1979).

Рукопись прорвалась из Советского Союза еще в середине семидесятых,

спасибо многолетнему другу Гроссмана Семену Липкину, Володе Войновичу и

другим, принявшим участие в этой рискованной операции.

Гроссман первым для советского читателя обнажил духовное единство

фашизма и коммунизма, что имеет непреходящее и поистине судьбоносное

значение для России, особенно ныне, когда иные лидеры открыто провозглашают

идеологию "державного" шовинизма, смертельно опасного для многонациональной,

истекающей кровью страны.

Своей давней работой в журнале "Грани", никогда, кстати, не

сомневавшегося в родственной близости "коричневых" и "красных", я и завершу

мое повествование о послевоенной русской литературе нравственного

сопротивления, выживавшей без преувеличения НА ЛОБНОМ МЕСТЕ. *

ВОСЕМЬ МИНУТ СВОБОДЫ

Роман Василия Гроссмана "Жизнь и судьба" был арестован Госбезопасностью

СССР почти в тот самый год, когда в журнале "Новый мир" была напечатана

повесть Александра Солженицына "Один день Ивана Денисовича".

Тюремную правду разрешили. Ну, а в с ю тюремную правду, по обе стороны

решетки, затолкали в темницу. Почти на двадцать лет.

Ныне Василий Гроссман стал на Западе сенсацией, как ранее - Солженицын.

Имена Гроссмана и Солженицына звучат рядом, особенно часто в европейской

прессе, принявшей последнюю книгу Гроссмана как крупнейшее событие

литературной, и не только литературной, жизни.

Более полугода, к примеру, французский перевод романа находился в

списке бестселлеров. Насколько значительным было его влияние на читателя,

свидетельствует и такое, несколько неожиданное, заключение одного из

известных критиков: "Думая о России, мы говорили: Солженицын! Сейчас мы

говорим: Солженицын и Гроссман! Пройдет время, и мы будем говорить: Гроссман

и Солженицын..."

Писателей не только сравнивают, но, как видим, и противопоставляют.

Наверное, это не заслуживало бы внимания (история в наших подсказках не

нуждается), если бы не одно обстоятельство, по крайней мере, странное:

книгу-арестанта, погибшую, казалось, навсегда - были изъяты, как известно,

не только все экземпляры рукописи и черновики, но даже копирка, - такую

книгу русская эмигрантская пресса постаралась н е з а м е т и т ь.

"Континент" В. Максимова, напечатав в свое время несколько глав из романа ,

когда книга, наконец, предстала перед читателем во всей полноте... дал

блеклую отписку. Остальные вообще зажмурились, пугаясь противопоставления

Солженицына - эмигрантского солнца тех лет, "какому-то" Гроссману.

Младенческая "игра в жмурки" длилась целых пять лет, с 1980-го до конца

1984-го, пока внимание русского читателя к книге Василия Гроссмана не

привлек и н о я з ы ч н ы й мир, назвавший роман "Жизнь и судьба" р о м а н

о м в е к а.*

Что позволили себе замалчивать, и замалчивать бдительно, поводыри

русской эмиграции, называющие себя борцами за свободу России?

Главный герой романа "Жизнь и судьба" - с в о б о д а. Свобода, которой

в родной стране нет. Никакая цензура не могла бы купировать, "сократить"

этого героя, ибо он жив в каждом, без преувеличения, образе, он пульсирует -

страхом и болью о потерянной свободе, памятным глотком свободы, жаждой воли

вольной.

Заглавный герой, или тема свободы, раскрывается сострастью и без

умолчаний в предсмертной исповеди, на лагерной больничной койке,

революционера Магара.

"...Мы не понимали свободы. Мы раздавили ее. И Маркс не оценил ее: она

основа, смысл, базис под базисом. Без свободы нет пролетарской революции..."

Возможно, это слова человека раздавленного, судьба которого бросила, в

его глазах, кровавый отсвет на всю историю. Произнеся их, зэк Магар

повесился.

Но вот перед нами свободные люди, высказывающиеся с редкой, давно

непривычной для нашей подцензурной литературы откровенностью. Говорят о

Чехове, который сказал о России, как никто до него не говорил, даже Толстой.

"Он сказал: самое главное то, что люди - это люди, а потом уж они архиереи,

русские, лавочники, татары, рабочие... люди равны, потому что они люди"...

"Ведь наша человечность всегда по-сектански непримирима и жестока. От

Аввакума до Ленина наша человечность и свобода, - продолжают герои

Гроссмана, - партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву

абстрактной человечности... Чехов сказал: пусть Бог посторонится, пусть

посторонятся так называемые великие прогрессивные идеи, начнем с человека,

будем добры, внимательны к человеку, кто бы он ни был... Вот это и

называется демократия, пока несостоявшаяся демократия русского народа".

Может быть, именно это, чеховское, "пусть Бог посторонится",

несозвучное взглядам русской эмигрантской прессы, и привело ее в некоторую

оторопелость. Но не эмигрантское свободомыслие - наша тема.

Безоглядно смелый, рискованный - и по месту, и по времени (война,

эвакуация) - разговор этот вызвал у его участника физика Штрума такой прилив

духовной энергии, что привел к огромному научному открытию. "...Странная

случайность, вдруг подумал он, внезапная мысль пришла к нему, когда ум его

был далек от мыслей о науке, когда захватившие его споры о жизни были

спорами свободного человека, когда одна лишь горькая свобода определяла его

слова и слова его собеседников".

Гроссман описывает известный всему миру сталинградский "дом Павлова" в

последние минуты жизни его защитников. Не нравится Павлов (в романе -

Греков) политработникам. Слухи доходят (под землей, другой связи с

осажденным домом нет), что защитники ведут между собой слишком вольнолюбивые

беседы, поговаривают о "всеобщей принудиловке", о том, что после войны нужно

распустить колхозы и пр. "Для расследования" направляют к ним батальонного

комиссара Крымова, известного нам еще по первой части гроссмановской

сталинградской эпопеи ("За правое дело", "Новый мир", NoNo 7-10, 1952).

Между комиссаром и Грековым происходит знаменательный разговор:

" - Давайте, Греков, поговорим всерьез и начистоту. Чего вы хотите?...

- Свободы хочу, за нее и воюю.

- Мы все ее хотим.

- Бросьте, - махнул рукой Греков. - На кой она вам. Вам бы только с

немцами справиться".

Ночью Крымова ранило, пуля ожгла голову, и он решил, что это Греков

стрелял в него, решившего отстранить Грекова от командования: "Политически

горбатых не распрямляют уговорами".

Начинается немецкое наступление, и Греков погибает вместе со всеми

защитниками прославленного дома. А не погибни он, расстреляли б его свои, по

доносу комиссара.

Не успели расстрелять, так уничтожили документы, представлявшие Грекова

к званию Героя Советского Союза посмертно. Многого захотел Греков -

свободы...

Другой персонаж, подполковник Даренский, видит в калмыцкой степи

старика, скачущего на коне. "Даренский следил за стремительной скачкой

старика, и в висках не кровь стучала, а одно лишь слово:

- Воля...воля...воля...

И зависть к старому калмыку охватила его".

Но если тоскуют по воле все или почти все герои Василия Гроссмана, если

они испытывают, как физик Штрум, прозрение - в редкие драгоценные мгновения

свободы, - то что же происходит в стране, ведущей войну под знаменами

свободы и демократии? Почему ученые, даже столь известные, как профессор

Соколов, работающий со Штрумом, доходят до полного раболепия перед

собственным государством, воспринимая "гнев государства, как гнев природы

или божества?.. Однажды Штрум прямо спросил его..."

Далее отсутствует несколько страниц. Утеряны, заменены многоточиями *.

Можно только догадываться, о чем они, эти утерянные страницы. Нет ответа

профессора Соколова, отчего он раболепствует перед властью, но сразу же

после пробела появляется новый герой, Мадьяров, появляется, как если бы был

нам давно знаком. Мадьяров не верит, что маршалы

Тухачевский, Блюхер и другие военачальники были врагами народа, и

мечтает - ни больше, ни меньше - о свободе печати...

"Спокойная обыденность мадьяровского голоса казалась немыслимой".
Нетрудно понять, почему от образа вольнолюбивого Мадьярова в романе

остались ножки да рожки. Столь "немыслимый" текст не только написать, но и

хранить в СССР - опасность смертельная... Во скольких домах, во скольких

столах побывали экземпляры рукописи, числившиеся "в бегах"!..

Тем не менее высказаться Мадьярову удалось. В полной мере. Это сделал

за него автор. Можно сказать, открытым текстом. В рукописи, предназначенной

для московского журнала. Для этого ему пришлось прибегнуть к литературному

приему, в высшей степени - для Гроссмана - рискованному.

Действие романа происходит то по одну линию фронта, то по другую. Перед

нами концентрационные лагеря - немецкие и советские, окопы и штабы -

немецкие и советские. ставка Гитлера и ставка Сталина. Поначалу возникает

ощущение, что книга написана как бы двухцветной; перемежаются страницы

коричневые - о гитлеровцах, и красные - о силах "прогресса и демократии". Но

вскоре понимаешь, что ощущение это - ложное. Оптический обман, не более

того. На "коричневых" страницах обстоятельно разъясняется все то, что

недосказано на страницах "красных". Мотивы поступков. Закономерности

явлений, психологических и социальных. Однотипность размышлений по обе

стороны фронта поражает.

Немецкий офицер Питер Бах, когда-то ненавидевший Гитлера, подводит

итоги своему заблуждению: "...Удивительная вещь, долгие годы я считал, что

государство подавляет меня. А теперь я понял, что именно оно выразитель моей

души".

Советский ученый Штрум, теоретик ядерной физики, ощущал родное

государство как могильную плиту, - "навалится на него, и он хрустнет,

пискнет, взвизгнет и исчезнет". Однако после звонка Сталина к Штруму

духовная эволюция советского человека зеркально отражает эволюцию

новоявленного нациста Питера Баха. "Но ведь звонок Сталина не был

случайностью. Ведь Сталин - это государство, а у государства не бывает

прихотей и капризов". "Все происходившее невольно стало казаться

естественным и законным. Правилом стала жизнь, которой жил Штрум...

Исключением стала казаться жизнь, которая была раньше, и Штрум стал отвыкать

от нее". Штрум вспоминает рассказ Крымова о "психологической перестройке"

следователя военной прокуратуры, который был арестован в 1937 г. и в первую

ночь после скорого освобождения произносил свободолюбивые речи, сострадал

всем лагерникам, а когда его восстановили в партии, перестал звонить

Крымову, попавшему в беду..."

И снова, и снова многоточия вместо целых страниц...

Тем не менее в книге нет темных мест. Нам понятны мотивы, заставляющие,

скажем, ученого Штрума, который гордился своей независимостью, послушно, с

рабской готовностью, подписать коллективное письмо о том, что... сталинского

террора не было вообще, все подозрения - провокация Запада... Диктатура

ломает личность, растирает ее в порошок, остается лишь "темное, тошное

чувство покорности".

Путем гитлеровского офицера Питера Баха следует и советский комиссар

Гетманов, - автор не утаивает от нас, как нарастал, креп дикий страх в дуще

бессменного партийного вождя; этим же путем самогипноза следует и старый

большевик Крымов, убедивший самого себя в постоянной правоте государства,

которое в конце концов с ним и расправляется.

Коричневое и красное в книге совмещаются ошеломляюще. Умница, смельчак

майор Ершов, захваченный немцами в плен и ставший любимцем советских

военнопленных, отсылается подпольным комитетом коммунистов-военнопленных в

лагерь уничтожения, поскольку он, майор Ершов, "из кулацкой семьи". Не

побрезговали советские комиссары и генералы использовать в своих целях

Освенцим.

Роман Василия Гроссмана многогранен, как сама жизнь. За его героями -

вся страна. Кромешный ад Сталинграда ("Сталинградская опупея", - говорит

солдат), эвакуация, пьянство генералитета и черствый солдатский сухарь, -

тему социального размежевания народа, начатую еще в первой, изданной при


<< предыдущая страница   следующая страница >>