microbik.ru
1 2 3






Любовь Черняева

ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ

ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ДРАМА В 3-Х ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

П а р д о н М и х а и л С е м е н о в и ч, главный редактор

В и к т о р В и д о в, журналист

П а н к р а т о в И г о р ь П е т р о в и ч, заместитель главного редактора

М а р и я И в а н о в н а, секретарь редакции

С в е т а, внештатный корреспондент

Г л е б у ш к а, фоторепортер

Р о з а л и я Л а з а р е в н а, уборщица

С е р е г а, медиа-магнат

Между вторым и третьим действием проходит несколько лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Помещение редакции газеты, знававшей лучшие времена. Панели из ДСП на стенах, столы с отбитыми углами, старые грамоты, линялые фотографии каких-то ударников и ударниц, шкафы с подшивками. Кабинет главного редактора отгорожен от общей комнаты перегородкой с дверью, перпендикулярной краю сцены. Обеденный перерыв. В редакции никого нет, кроме П а р д о н а. Это грузный, не слишком опрятный мужчина в возрасте, имеющий привычку лохматить остатки волос и, чуть что, - громко смеяться. Он проводит рукой туда-сюда по голове, что-то бормочет себе под нос и открывает шкаф у себя за спиной. Оттуда ему на голову падают старые газеты, папки с надписью “Дело №” и теннисная ракетка. Чертыхаясь, П а р д о н откладывает ракетку. Затем просовывает руку в недра шкафа и достает коньяк. Наливает, закрывшись от публики дверцей, в граненый стакан. Пьет, не закусывая. Затем, втиснувшись в небольшое пространство между своим столом и краем сцены, берет ракетку в руки и, вздохнув, начинает картинно “отражать атаки противника”. С противоположного конца сцены в помещение робко входит В и д о в. Стучится в дверь главного редактора.

П а р д о н. Войдите! (Прячет ракетку за спину).

В и д о в (Смущаясь). День добрый! Мне внизу пропуск выписали… к вам, наверное. Вы ведь Михаил Семенович, главный редактор? Пардон…

П а р д о н (Хохочет. Видно, что он ужасно рад новому лицу и жаждет повода выговориться). Да, Пардон! Пардон – это ко мне! Во всех, так сказать, смыслах! (Кокетничает). Притомился я, конечно, изъясняться по этому поводу. Ну да ладно. Новобранцам – авек плезир. Объясню. Был я Михаил Семенович Гордон. То есть, не так чтобы совсем уж никуда, но - обидно. Мама русская, папа еврей. Короче говоря, в Израиле не прошло бы, а здесь – мешало. И что же делает лучший ученик класса школы для малых избранных Миша Гордон в день своего славного шестнадцатилетия?

Не зная, куда девать ракетку, в конце концов кладет ее на свой заваленный бумагами и гранками стол. В и д о в меж тем неловко стоит, прислонившись к углу стола, и порывается представиться честь по чести.

Так вот, лучший ученик немецкой спецшколы с уклоном куда только можно Миша Гордон, получив долгожданный паспорт, берет свое перо, макает его в черную тушь, и пририсовывает в своем паспорте ровно два хвостика. К буквам “г” и “о”. И гордая птица Гордон превращается в комического какаду Пардона. Преступление налицо, но мне наплевать, я свалил все на дуру-паспортистку... Под этим славным именем и вошел в анналы. Бросьте, не стоит скептически ухмыляться.

В и д о в. Да я, в общем-то, и не… Я, знаете, хотел бы…

П а р д о н. Бросьте, бросьте, молодой человек! Ухмыляются все! И эта благословенная, святая, презрительная, пофигистическая ухмылка сделала для меня всё! Всё! Карьера – пожалуйста! Жена – нежная ботичеллевская блондиночка, прекраснейшая на курсе, - пожалуйста! Тесть – полковник ГПУ, НКВД, далее со всеми остановками, но мне-то что? Я – всего лишь талантливый, и, к счастью, плохо опознаваемый еврей Пардон, подающий надежды зять Пардон, шут Пардон, миль пардон… – пожалуйста! Парочка слезных обмороков у тещи, две-три грозных отповеди папаши… Но куда от силы-то моей пробивной денешься? В двадцать шесть – аспирант, кандидат наук. В тридцать – зам. главного. В тридцать три – главный, и по сию пору – он же. Член всего, чего только можно. Квартира кооперативная на Красноармейской улице, метро “Аэропорт”, - пожалуйста! Дача-кляча, машина-резина… Загранкомандировки – нет проблем! Дети в шоколаде! А райкомы, обкомы, профкомы и прочие комы? Только скажешь: позвольте представиться, моя фамилия Пардон, – истерика у толстомордых функционеров! Ржут, переспрашивают: как, как? И все – лед сломан. Проси что хочешь! Разве можно всерьез воспринимать такую фамилию? Под эту фамилию я жизнь себе сделал! Гениальный был ребенок Миша Гордон!

Вытирая пот, садится за свой стол. Берет в руки ракетку и смотрит на В и д о в а сквозь сетку, как привратник. Ерничая, строгим голосом спрашивает у вконец смущенного визитера.

Вы кто вообще? К кому? По какому вопросу?

В и д о в. Я Видов, Виктор. Александрович, если нужно… Но лучше не нужно… Журфак МГУ окончил, и вот – к вам в редакцию. Мне сказали, у вас вакансия есть.

П а р д о н (Прячет, наконец, ракетку в шкаф). Не играете, нет? Жаль… Сейчас это полезный навык... Итак, Виктор Видов! Сочетание - блеск! Нарочно не придумаешь, как раз для печати. Так и вижу вашу фамилию полужирным курсивом, во главе списка редколлегии… Люблю, грешный, русскую нашу первобытную звукопись! Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй… Да-с, и лаяй… Тоже хвостики к буковкам пририсовали, небось, чтобы так звучать? (Хохочет). Шучу, шучу! Ну так что, молодой человек, делать собираетесь? Какой диплом защищали на достославном нашем журфаке, цитадели свободомыслия и проч.? Знаете неприличную присказку – иф ю уонт ту дринк энд фак…

В и д о в. (Сконфуженно продолжает). …поступайте на журфак. Я диплом писал на кафедре русской литературы, про зарубежье. Ну, знаете, эмигранты, которые раньше не издавались, современники и друзья Бунина. Сравнительный анализ творчества, традиции классики и влияние современности. Очень интересная и сложная тема, я не хотел даже браться, но завкафедрой уговорил. И вот, защитил. С отличием. (Сев на стул для посетителей, наклоняясь к П а р д о н у, доверительно). Вы знаете, Михаил Семенович, я ведь говорю-то неважнецки. Как-то у меня лучше писать получается. Там, на бумаге, я такие вещи могу писать, что сам поражаюсь - откуда что берется…

П а р д о н (Перебивает). Ну, ораторов у нас тут и своих хватает. Убедитесь еще. Газета – не телевизор. Говорящие головы не в цене. Ну, ну, дальше?..

В и д о в. …А диплом когда защищал, накануне с приятелем моим, Серегой, того… Перебрали. Я – исключительно со страху. Диплом-то получился хороший, и тема неизбитая. А как на пяти страницах душу свою выжать перед другими, застрелите - не знаю. Да еще вслух! Вот и напились мы с Серегой. Ему хоть бы что, а я зеленый в цвет галстука, голова болит, руки трясутся. Вышел – бе, ме. Ну оппонент мне и выдал (старенький совсем, тоже руки трясутся, только не от этого). Фразу его я запомнил. Смотрит на меня, сморщился, как этот …Милляр в роли Бабы-Яги, и говорит: а вам, юноша, лучше бы помолчать. Ибо (тут, конечно, указательный палец в небо) вы можете писать, но не говорить. Но “отлично” поставил. Да и все поставили.

П а р д о н . Я понял. То есть, вы – отличничек такой весь - явились ко мне в газету понахвататься уму-разуму после диплома, а через годик-другой двинуть дальше и выше. Ну что ж, немало тут таких прошло. Правда, дипломы с другими темами были. Типа: “Репортаж с петлей на шее” как идеал жизни и подвига журналиста” или “Поселковая газета как летопись процесса смычки города и деревни”. А насчет Тэффи и Алданова не писали еще, нет… Пишем лучше чем говорим, утверждаете? А читать-то вы умеете, дорогой мой стажер?

В и д о в (Обалдело смотрит на П а р д о н а). В каком смысле?

П а р д о н. В прямом, дружочек, в прямом. В редакции нашей трудные времена сейчас. Придется вам совмещать ряд должностей. Будете и за хроникера, и за репортера уголовного, но главное – редактором отдела писем вас назначаю. Потому и спрашиваю, умеете ли читать. Между строк, разумеется.

В и д о в (Озадаченно). Ну… Я много всего читал. И запрещенных, и не очень. Мережковского читал. Гиппиус. Бунина. Чехова. Толстого. Достоевского. Булгакова тоже... Солженицына…

П а р д о н. Стоп-стоп! Сейчас до “Мцыри” договоритесь! Я имею в виду совсем не это чтение. (Энергично вскакивает из-за стола и хватает В и д о в а за лацканы). Нам ведь горы писем приходят! Очуметь можно! Твоя задача – ничего, что я на “ты” так сразу? – отсечь все лишнее, вычленить главное. Скажу тебе не таясь – девяносто процентов всех этих писем пишут сумасшедшие. Необязательно со справочкой, но – шизанутые. (Хохотнув). Ну вот, скажи! Ты в здравом уме и трезвой памяти станешь писать в газету? Сейчас – в газету?! Да я куда угодно пошел бы на месте граждан наших драгоценных – к народным депутатам, к президенту – но никак не в наш печатный орган. Тоже мне, последняя инстанция! А они пишут и пишут! И все почему? Да власть советская втемяшила всем в голову, татуировку в мозгу выжгла: за правдой – к нам, журналистам. Барин приедет, рассудит! Бред, Витя, бред! Но что делать? Мы же госорган! Каждое, веришь, каждое письмо надо запротоколировать, отреагировать как-то, переслать куда-то, а в конце месяца – отчитаться…

Но среди дерьма этого, Виктор, и перлы попадаются. Нестандартная, неизбитая история. И из нее надо конфету сделать, чтобы читатель смаковал да похваливал! Потому и спрашиваю, умеешь ли читать так, как умею это я… Ну, Витя?

В и д о в (Твердо). Я постараюсь. Видите ли, Михаил Семенович, у меня это… особо выбора нет. Мне ваши координаты знакомый дал. Работа нужна до зарезу. Жена в положении, квартиру снимаем. Я слышал, что платят у вас неплохо. Буду работать, сколько нужно.

П а р д о н (Задумчиво). Энтузиазм, конечно, хорошее дело. А деньги – еще лучше. Но, смотри, я человек жесткий. Не справишься – адье, мон шер. Понял? Итак, отдаю тебя на заклание нашей дорогой редакции…

Затемнение.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Следующая сцена проходит в помещении редакции. За столами сидят П а н к р а т о в и В и д о в, читающий очередное письмо, коих на его столе – множество. П а н к р а т о в – мужчина в возрасте П а р д о н а, но гораздо лучше выглядит – типичный кот, дамский угодник. Он что-то правит в текстах. М а р и я И в а н о в н а, напевая себе под нос, поливает цветы на подоконнике, затем садится и начинает огромными ножницами делать какие-то вырезки из журналов, наклеивая их затем в блокноты. Блокнотов таких у нее – горы.

М а р и я И в а н о в н а. Витенька, вот, послушайте, что пишут. В этом сезоне будут модны двубортные пиджаки а-ля клубные, бордовых и малиновых тонов. Вы у нас, Витенька, статный, складный. Вам бы такой пиджак купить. А вот вам еще будет интересно: в деревне Большие Бугры многодетная мать кормит своих детей грудью до 7-ми лет. И они совсем не болеют. Вы-то своего малыша когда на искусственное питание перевели? То-то и оно. А материнское молоко…

В и д о в и П а н к р а т о в, х о р о м: Мариванна!!!

М а р и я И в а н о в н а. Молчу, молчу…

В и д о в. Игорь Петрович! У меня от этих писем голова пухнет. Никак не могу понять, что интересного в том, что сосед - алкоголик, муж тоже, дом 20 лет без ремонта, дети сволочи, а демократы всю страну развалили. В огороде бузина, в Киеве дядька. Зацепиться не за что. Или вот еще. (Читает). “Дорогая редакция, а муж мой хоть и на протезе, а человек хороший, деньги копили на мотоцикл, а он корову купил, а молоко было лучше всех в деревне, и творог делали для продажи, и жили себе, и паслась на ничейной земле, и никому не мешала, а Вовка-тракторист напился пьяный, а корова привязанная к колышку была, и сбил мою коровку, задавил насмерть, и что теперь делать, он на председателевой дочке женатый, а корова у меня одна была”… И так далее на 10-ти страницах. Это же кошмар какой-то.

П а н к р а т о в. Ну-ка, дай сюда. (Берет письмо начальственным жестом, профессионально пробегает глазами). Эх, молодежь. Да из этого можно шедевр сделать, триллер! Начни с броского заголовка. Например: “Коррида на тракторе”. Или “Последнее утро Зорьки”. И поверни дело так, чтобы у читателя мурашки по коже побежали. (Импровизирует). “Летнее небо сияло беспорочной синевой, от запаха трав кружилась голова, и ничто не предвещало трагедии. Слышались звонкие голоса девок, что купались в деревенском пруду. Мелькая голыми полными ногами и хохоча… Впрочем, об этом не надо. Так… Опустив прямые ресницы, задумчиво паслась на лугу любимица хозяйки, Зорька, и не чувствовала, что сама смерть, рыча мотором, приближается к ней на тракторе “Беларусь”. Мирная картина сельской идиллии за несколько секунд превратилась в кусок из второразрядного фильма ужасов. Кровь на белых ромашках и клевере, сизые кишки, намотанные на колеса, ошметки кожи и обломки костей, - вот и все, что осталось от кормилицы… А кто виноват в этом злодеянии, спросите вы?” Ну, и далее про зятя председателя, и т.д., и т.п. Понял?

В и д о в (Мрачно). Н-да, красиво… Никогда у меня так не получится. Лучше бы я в Литературный пошел. Сиди себе, пиши. Выдумывай, что хочешь. А тут – факты, факты. Правда жизни, мать ее…

П а н к р а т о в. Ну да, ну да! И сидел бы сейчас, лапу сосал!.. И не знал бы тебя никто в упор, и не публиковал бы! Может, живешь ты в штате Вермонт, и зовут тебя Александр Исаевич? Тогда – другое дело! Или вообще ты сгинул в лагерях, а потомки вытащили твои творения на свет Божий, да напечатали? Из рук рвать будут! Правда, от такой славы тебе было бы ни тепло, ни холодно. А у нас, хоть и не так чтобы очень, но платят. И газету нашу знают, уважают по городам и весям – пусть и такие, как эта полоумная тетка с коровой. Пиши, учись, Витя. Курочка по зернышку…

В этот момент входит С в е т а. Ни на кого не глядя, подходит к П а н к р а т о в у, садится на угол его стола и закуривает. Одновременно достает из сумки смятые листы бумаги и молча отдает ему. П а н к р а т о в бережно берет листы, прячет в стол. Смотрит на С в е т у масляными глазами, трогает за коленку. С в е т а стряхивает его руку, и протягивает ему свою. Тот суетится, лезет в карман, достает кошелек и отсчитывает деньги. Она не глядя прячет их в задний карман джинсов, сыплет пепел прямо на пол, тушит сигарету в чашке П а н к р а т о в а и идет в кабинет П а р д о н а. Щелкает замок. До конца сцены там полумрак, и оттуда никто не выходит.

Г л е б у ш к а (Входя). Всем привет!

В и д о в (Тихо, обращаясь ко всем присутствующим). Что это было только что… в джинсах?

Г л е б у ш к а. А это наша Светочка была, внешкор. Пишет блестяще, а манеры - как у молодого гиппопотама. (Идет к столу П а н к р а т о в а, кладет ему на стол пачку фотографий). Как просили, Игорь Петрович. Митинг сталинистов, арбатские бомжи, детское онкологическое, авария на МКАДе.

М а р и я И в а н о в н а (Просматривая свои вырезки). Надо же, какое мурло королевой красоты выбрали... Вам, Глебушка, надо моделей снимать. И платят там больше. Помните, на Восьмое марта вы редакционных дам фотографировали, и я так мило получилась, в синенькой блузке из Парижа? Когда я была в Париже по комсомольской линии…

В с е х о р о м. Мариванна!!!

М а р и я И в а н о в н а. Молчу, молчу.

Г л е б у ш к а. (Обращаясь к В и д о в у). Ну что, страдалец? В грязном белье все роешься? (Шепотом). Так ведь и я тоже. Пардон меня достал. Как Фигаро целый день кручусь – всюду успеть, все заснять, да еще по башке не получить, и чтобы менты не вмешались. Но деньги, брат, - великая движущая сила. Знаешь, что такое стимул? Правильно, палка-погонялка для ослов. Меня моя устраивает.

В и д о в. А на что тебе бабки, Глеб? Живешь один, родители с сестрой на Севере, не бедствуют. На шмотки? На еду? Да ты вроде на сноба не похож…

Г л е б у ш к а. Доски нынче дороги, брат. И прочая амуниция тоже.

В и д о в. Какие доски?

Г л е б у ш к а. Сноуборды. А билеты на Камчатку? А вертолет арендовать? Но дело того стоит. Представь, зависает вертушка над сопкой, а там еще не только нога человека – вообще никого никогда не было, ты прыгаешь вниз прямо на доске, несешься по целине, и неизвестно, что впереди – то ли невинная кочка, то ли бездонная пропасть… эх!.. я тебе как-нибудь альбом своих фоток покажу оттуда. Вот где красота. А не это… “авария на МКАДе”.

В и д о в. Значит, экстремал ты у нас. (С завистью). И на войне был. И фотографии у тебя… дрожь пробирает.

Г л е б у ш к а. Да ерунда все это. Война, спирт неразбавленный, свои, чужие. Думаешь, цепляет меня эта эстетика? Ни фига.

П а н к р а т о в. (Поднимает голову от бумаг). Ну что вы, Глеб! Не стоит прибедняться. Какие вы замечательные снимки из Чечни привезли! Мне даже из Рейтера звонили, спрашивали ваши координаты. Я, конечно, не дал...

Г л е б у ш к а. (Равнодушно). А они меня сами нашли. И позвонили. Но я не согласился. Опять ехать куда-то… опять война. Плевать я хотел на это. Надоело. В отпуск можно, Игорь Петрович?

П а н к р а т о в. Да… (В сторону). Вот если б мне из Рейтера позвонили… да вот только что-то не звонят. (Глебушке). Поезжай, дорогой. Только сначала репортаж “Один день с пожарными” сдай, и – свободен. Кстати, Видова возьми. Он, гляди, в бой рвется. Видов, отложи свою убиенную корову и дуй с Глебушкой в пожарную часть. С их начальством насчет тебя я договорюсь. (Снимает телефонную трубку.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Затемнение. Потом – слабое, вечернее освещение. В комнате нет никого, кроме М а р и и И в а н о в н ы. Она что-то читает под настольной лампой. Входит Р о з а л и я Л а з а р е в н а с ведром и шваброй. Зажигает свет, оборачивается и видит М а р и ю И в а н о в н у. Женщины примерно одного возраста, и видно, что знакомы уже очень давно.

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. Маша, ты еще здесь? Что так поздно засиделась?

М а р и я И в а н о в н а. Розочка, я так рада тебя видеть! Тебе идет этот воротничок, милая! А я что-то зачиталась, сейчас так много всего интересного пишут. Вот, смотри, как раз для таких кляч, как мы с тобой: разработана новая формула лекарства для повышения уровня кальция… это ведь страшное дело, перелом шейки бедра в нашем возрасте! Будешь лежать увечная, одна нога короче другой, каблуки не надеть, - мрак! Ни обед приготовить, ни мужика пригласить. Бр-р-р!

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. (Посмеиваясь и начиная мыть пол). Для кальция, Маша, надо сыра да творога есть побольше. И поменьше охать. А насчет мужиков – зачем они нужны сейчас?

М а р и я И в а н о в н а. (Возмущенно). То есть как?.. Да у меня всегда любовники были, всегда! Ты мою жизнь знаешь, я врать не буду. Да ты что, это же такой полет, такие чувства! А сейчас нам с тобой помоложе надо, лет 30-ти, не больше! И для здоровья полезно!

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. (Хохочет и машет тряпкой). Да ну тебя, Мария! Тут о душе уже думать пора!

М а р и я И в а н о в н а. (Рассудительно). Одно другому не мешает. …Розочка, а помнишь, какая я была, когда на работу сюда устроилась? Какими глазами на меня Пардон смотрел? Да и он тогда орел был - но смешной, ручной такой. Все, помню, щекотать меня любил, когда… (Резко замолкает).

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. Маша, Маша, хороша ты была необыкновенно. Ясны очи, коса до пояса, высокая и тоненькая. …Ты думаешь, я про Пардона не знаю? Я? Не знаю? Да он романы со всеми крутил, на кого мало-мальски смотреть было можно. Удивительно – при такой красавице-жене. Вот и я…

М а р и я И в а н о в н а. Что – и ты?!

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. А ты и не догадывалась, бедная ты моя? Умел он, умел мозги запудрить, окрутить, чтобы поверила любая дурочка, что она у него единственная и неповторимая. Так что, мы с тобой почти родственники. Ну, чего ты, чего шмыгаешь носом?

М а р и я И в а н о в н а. (Всхлипывая). Дело прошлое, чего там, Розочка. Дура я была всю жизнь, ею и помру. (Успокаиваясь). А вот еще говорят, что надо хоть раз в жизни попробовать этого… (Шепотом). …ну, негра. У тебя не было там, за границей?

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. (Покачивая головой и улыбаясь). Нет, Машка, ты неисправима. До того ли мне тогда было… Ведь скандал какой, продался муженек-то мой иностранцам, обо мне не подумал, о матери-старухе, которая здесь осталась… Жили мы там в роскоши: муж – видный специалист, слуги, приемы, бриллианты… а я все чувствовала, как будто лежу на чужой постели, ем краденую еду, и все это плохо кончится. Вот оно и кончилось. Хуже некуда. …А как впустили меня обратно в Союз, - все стало еще хуже. Затравили проверками, гэбэшники замучили. Куда я со своими двумя языками и образованиями денусь, если у меня почти волчий билет? Полупредательница Родины. Никуда не брали, никуда! А Пардон взял. Благодетель. Уборщицей. 90 рэ оклада. Ночами корректурой занималась. Приплачивал из своего кармана. И спал со мной, да. Я ведь тоже ничего из себя была, да, Машка?

М а р и я И в а н о в н а. (Плачет). И чего же мы с тобой такие горемычные? Моя-то, Верка, сошлась с каким-то грязным художником, живут в коммуналке, да и то не здесь, а в Питере, никаких детей нет и не предвидится. А такая девочка чистая была, всегда наглаженная, с бантиками. Все для нее, все ради нее! Да, прыгала по разным койкам, но ведь, Роза, один – дубленку для Верочки подарит, другой – путевки в лагерь на море устроит, третий – заместитель ректора, тоже нужный человек. А она сейчас? Не учится, не работает… Навещали меня они – смотреть страшно. Джинсы грязные, свитер до колен, - ужас, вроде нашей Светки-стажерки. И этот ее лось – неандерталец какой-то. Я ее на кухню зову, говорю, Верочка, возвращайся ко мне, у нас квартира трехкомнатная, я тебя в редакцию устрою, с Пардоном поговорю. А она мне: мама, я лучше в питерском подъезде с крысами буду жить, чем с тобой. Я, говорит, коммунистов ненавижу, а ты всю жизнь их подстилкой была. Я ей пощечину, а она повернулась, прихватила лося своего – и на “Красную стрелу”. Больше я ее не видела. Полгода уже… (Продолжает плакать).

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. (Утешает). Брось, Маша. Не реви. У тебя хоть есть дочь, пусть и не по-твоему живет, а у меня – никого и ничего… Но я крепкая. Выдержу.

М а р и я И в а н о в н а. А что ты, Розочка, не уходишь отсюда?.. Я имею в виду, совсем? Ведь времена другие. Гэбэшные страсти уже никого не волнуют. Можешь себе работу подыскать непыльную. Вон как пластаешься целыми днями.

Р о з а л и я Л а з а р е в н а. Не хочу ничего искать. Ждать мне от жизни нечего. А здесь все свое, родное. До пенсии лишь бы дотянуть, а может, и потом Пардон не выгонит. Да и привыкла. А ты, Машка? Со своими хахалями высокопоставленными – чего здесь киснешь?

М а р и я И в а н о в н а. И я, Розочка, привыкла… Вроде какую-то пользу приношу. И поговорить есть с кем. Ну все, убирай дальше. Я уже молчу, молчу…



следующая страница >>