microbik.ru
1 2 ... 4 5




Леонид Жуховицкий

ПИСАТЕЛЬ ЗА ДЕСЯТЬ ЧАСОВ

ДЛЯ КОГО ЭТА КНИЖКА?
Хочу сразу предупредить - она не для каждого, только для элиты. Конкретно - для тех, кто умеет писать без очень уж грубых ошибок. Зато любому грамотному она, надеюсь, принесет хоть скромную, но пользу. Не важно, начинаете вы роман, заканчиваете рассказ, задумываете пьесу, творите в муках любовное письмо - вы все равно в какой-то мере писатель. И вечные законы литературы висят над вами, как дорожные знаки, которые лучше все-таки знать.

Впрочем, полезны они не только пишущему. Скажем, политик произносит речь на митинге, а речь - это маленькая драма. Сумеет выйти на достойный финал - поддержат аплодисментами. Не сумеет - хмурая толпа проводит молчанием, а то и свистом. А самый мой любимый читатель, школьный учитель, не важно, словесник, историк или математик - он ведь, хочешь, не хочешь, вынужден творить каждый день. Урок тот же спектакль, и так же надо захватить аудиторию в начале, и так же держать в напряжении до конца. Иначе получится, как в плохом театре: и на сцене тоска, и в зале скука.

Так что учитель, автор урока, творит его по законам литературы, даже если ни разу в жизни об этом не задумался.

Спешу оговорить еще одну вещь. И в том же Литературном институте, и во всевозможных творческих студиях поэтов, прозаиков, драматургов и критиков, как правило, учат профессии раздельно. Мне этот порядок не кажется ни бесспорным, ни плодотворным. Кто был Пушкин? Гениальный поэт, гениальный прозаик, да и в русской драматургии есть ли что-нибудь выше “Бориса Годунова”? А Лермонтов - где он выразил себя ярче: в “Демоне”, “Герое нашего времени”, “Маскараде”? “Ревизор” и “Мертвые души” написаны одной и той же рукой. Тургенев великий прозаик - но до сих пор живут и его пьесы, и романсы на его стихи. А Чехов кто - прозаик или драматург? А не модный нынче Горький? “Дело Артамоновых”, “Мещане”, “Девушка и смерть”, мощнейшая публицистика “Несвоевременных мыслей” - все это создал один человек.

Мой знакомый умелец, способный хоть посреди улицы разобрать и собрать машину любой марки, с пренебрежением отзывался о нынешних “операционниках” из автосервиса, один из которых обучен вставлять винт, а второй накручивать гайку. Перегибал, конечно, но доля истины в его усмешке была. Большие мастера редко стесняли себя заборами жанра, когда возникала потребность, они переходили из поэзии в прозу или драму свободно, как из комнаты в комнату. Конечно, у всякого ремесла свои тонкости. Но законы творчества едины для всех разновидностей литературы.

ПИСАТЕЛЬ ЗА 10 ЧАСОВ.
Итак, писатель за 10 часов. Это что - реальная возможность или рекламный фокус? Вопрос не пустой: на факультете журналистики учат пять лет, в Литературном институте тоже пять. Сколько же это часов получится? Уж во всяком случае, не десять. Даже если забыть об общеобразовательных предметах, на одну лишь профессию уходит четыреста часов. Четыреста! А тут - десять.

Об общей культуре говорить не будем - она необходима любому. Где и как вы ее приобретете, в университетской аудитории, в домашней библиотеке или где еще - дело ваше. Мы сосредоточимся лишь на профессии. Это она - только она! - отнимет у вас десять часов.

Авантюра?

Начнем с того, что десять часов не так уж мало. Иногда хватает и двух. У меня был такой случай - с него, собственно, все началось.

Это было довольно давно, лет двадцать тому, а то и больше. Меня позвали в технический ВУЗ, где существовал известный в ту пору студенческий дискуссионный клуб. Встреча с ребятами получилась наредкость интересной. Но сейчас речь не о ней. Когда доспорили, помирились и распрощались, одна девочка пошла меня проводить. Сперва до раздевалки, затем до метро... Потом решили, что лучше вообще пешком, и не к дому, а куда тропка приведет. Машин тогда было не как нынче, мягкая московская зима позволяла не только свободно дышать, но и ловить кайф от заснеженности малолюдных ночных переулков. Оказалось, девочка пишет стихи. Я, естественно, попросил почитать вслух. Стихи, к сожалению, были тяжеловесные, косноязычные, примитивно описательные - практически, никакие. Так, упражнения на тему. Это было обидно и даже странно, потому что сама девочка поражала с первого взгляда на нее: узкое лицо, волосы черным ежиком, почти под ноль - и черные глазищи, такие мрачные, что в пору, как на столб высоковольтки, вешать табличку “Не подходи - убьет!”. И одета была по тем скованным временам почти уникально: мужская ушанка с полу-оторванным ухом, грубые мужские ботинки, из драного пальто лезет вата... О нищете, однако, мысль не возникала, нищету прячут, да и ухо у шапки могла бы пришить. Угрюмая студентка явно жила, как хотела, а не как позволял карман. Не часто встречал я столь ярко заявленную личность. К стихам же, увы, это не относилось никак.

Обо всем этом я ей тогда и сказал. И постарался в меру собственного разумения объяснить, что отличает поэзию от упражнений в рифму. Часов мы не наблюдали, но поскольку на метро все же успели, думаю, что наша беседа как раз и уложилась в два часа.

Недели через полторы девочка пришла ко мне со стопкой новых стихов - очень своеобразных, очень личных, очень талантливых. Некоторые запомнились сразу, с первого прочтения. А угрюмая девочка и до сих пор пишет талантливо - вот уже двадцать лет. Так что если здорово повезет, и все сойдется, и звезды встанут как надо, на литературную учебу вполне может хватить и двух часов...

Пример, надо сказать, вовсе не уникальный.

В свое время я окончил Литературный институт. И в дальнейшем не раз изумлялся, когда однозначно серый студентик, с грехом пополам осиливший диплом, через пять или десять лет вдруг рывком входил в большую литературу. Значит, была одаренность, и не малая! Почему же с таким опозданием проявилась? Не тому учили? Не так учился?

Среди книг о минувшей войне одну из самых знаменитых написала девочка школьного возраста - пятнадцатилетняя голландка Анна Франк. День за днем она описывала жизнь двух еврейских семей, которых во время оккупации прятали на чердаке друзья-голландцы. Кто-то донес, гестаповцы ворвались в убежище, записи оборвались, девочка погибла в концлагере. А дневник уцелел, был издан и обошел едва ли не весь мир.

Меня “Дневник Анны Франк” поразил не ужасами войны - и не такое описано! - а удивительной талантливостью, особенно в рассказе Анны о ее любви к мальчику, единственному ровеснику, оказавшемуся на том же чердаке. Наверное, грешно так говорить, но после уникальных по искренности и силе строк пятнадцатилетней девочки даже монологи шекспировской Джульетты показались мне чересчур логичными и даже пресными.

Значит, в концлагере погиб гениальный писатель?

А этого утверждать не стану. Дело в том, что Анна как раз и мечтала стать писательницей, и свой дневник считала материалом к будущему роману, то есть не литературой, а всего лишь заготовкой к ней, заметками для памяти. Впрочем, в литературе Анна себя тоже пробовала: в дневнике приведены три ее рассказа. Вот к ним девочка отнеслась серьезно, как к настоящему творчеству. Ну и что вышло? Ни проблеска! Любой профессионал, прочитав эти пробы юного пера, скорей всего сказал бы, что старательной школьнице лучше заняться чем-нибудь иным. Вот ведь парадокс! Когда Анна трудолюбиво сочиняла “ литературу”, она была почти безнадежна - а рядом, за невидимой стенкой, свободно и радостно проявлял себя огромный талант. Какая удача, что девочка вела дневник!

Оптимисты уверяют, что в каждом человеке живет Моцарт. Я бы выразился осторожней: в каждом человеке живет свой Моцарт. Надо помочь ему раскрыться, а уж дальше он сам наберет высоту - свою высоту. Много времени на это обычно не требуется: чтобы яйцо стало живым цыпленком, порой достаточно хорошего удара клювом в скорлупу...

РАБОТА ДО РАБОТЫ.
Работа над повестью, поэмой или статьёй начинается задолго до того, как на бумагу ляжет первая строчка. Расхожая фраза - “Я писал эту вещь три месяца и всю жизнь” - довольно точно определяет суть дела. Чем сложней, чем богаче событиями и размышлениями было прожитое, тем успешней окажутся три месяца или три года конкретного труда. Как донор делится с другими собственной кровью, так писатель передает людям собственный опыт. Его не заменить ничем: смешно и стыдно именоваться донорам, жертвуя чужую кровь.

Безусловно, писательское воображение - великая вещь. Но за вымыслом мастера всегда стоит пережитое. Конечно же, Лев Толстой имел возможность собрать множество документов и воспоминаний о войне двенадцатого года. Но ощущение окопной грязи, физическая тяжесть войны, вид чужой смерти и страх собственной - все это могло ему дать только участие в Крымской кампании, в трагической обороне Севастополя. Лучшие книги об обеих Мировых войнах написали фронтовики: Хемингуэй, Ремарк, Бёлль, Твардовский, Гроссман, Быков, Бакланов.

Для любого литератора, от начинающего до мастера, пережитое неоценимо и незаменимо. Сознание этого, кстати, здорово помогает жить. Если беды сыплются одна за другой, пусть удержит вас на плаву профессиональное соображение: вы не просто терпите бедствие - вы собираете уникальный материал для будущих книг. Упаси вас Бог и от сумы, и от тюрьмы - но если все же выпадет именно это, почаще вспоминайте двух наших Нобелевских лауреатов, Солженицына и Бродского. Даже уход женщины легче перенести, если знаете, что мучаетесь не в одиночку - вместе с вами ревнует, бесится и, в конце концов, рубит мосты ваш будущий герой. Те, чьи портреты нынче висят в библиотеках, не раз успели пожаловаться нам на тяжкую писательскую жизнь. Они не лгали, нет. Но что делать, если именно так классики отрабатывали будущее бессмертие!

Итак, за правдивые книги приходится платить собственной судьбой. Это не столь уж и страшно - ведь мы все равно за что-нибудь да платим, на халяву не проживешь. Однако бывают чисто профессиональные ситуации, когда использовать собственный опыт в литературной работе весьма не просто. Примеров тому хватает.

Известно, что многие классики, даже такие, как Стендаль и Достоевский, брали сюжеты из газетной хроники, в том числе, и уголовной. Ничего удивительного: криминальная история чаще всего обещает глубокий конфликт, остроту сюжета и такую сшибку характеров, при которой персонажи проявляются полностью. Но представьте, вам попалась информация о двойном самоубийстве влюбленных: не имея возможности быть вместе, они продали подержанную “Тойоту”, на неделю уехали на модный горный курорт, протратили все свои деньги до последнего медяка, послали родным по открытке с видом Фудзиямы, после чего съели по чашке риса, выпили по две пачки снотворного, легли в постель - и не проснулись.

Стоп! Почему рис? Какая “ Тойота”? И почему вдруг Фудзияма?

Увы, все на месте. И рис, и “Тойота”, и Фудзияма. Ибо случай тот произошел в Японии, где совместное самоубийство несчастливых влюбленных соответствует и древней традиции, и порой нынешней практике.

Как же быть рязанскому или вологодскому литератору, которого именно этот случай толкнул к письменному столу, чтобы напомнить равнодушным согражданам о кровавой мощи настоящей любви? В Японии он не был, Фудзияму в глаза не видел, тачки комфортабельней мотоцикла сроду не имел, а рис вообще на дух не переносит? При этом визит в страну восходящего солнца в его ближайшие планы никак не входит, поскольку трудовых накоплений с трудом хватит на билет в один конец, а проникнуть в глубины души юной аборигенки тоже не светит, ибо в японском наш автор не силен, как, впрочем, и в прочих импортных языках. Так что же, все-таки, делать? Как использовать собственный нечерноземный опыт в столь экзотической истории?

Никак. Разумней не тратить время - все равно не получится. Желтолицые узкоглазые персонажи будут беспомощно барахтаться в клюквенном морсе.

Тем не менее, выход есть: надо экзотическую историю приспособить к собственной стране, собственной эпохе и собственной судьбе. Многое ли изменится по существу, если крутую иномарку заменит сорок первый “Москвич”, чашку риса миска пельменей, горный курорт турбаза на озере, а Фудзияму на открытке Кремль или храм Василия Блаженного? Зато чужое станет своим, и, авось, получится то, что Хемингуэй называл простой честной прозой о человеке...

Тут надо сказать еще кое-что. Существует и иной выход из ситуации, которым не раз пользовались большие писатели. Они создавали свой мир, и он смотрелся крупней и отчетливей погрязшей в мелочах реальности. До сих пор специалисты спорят, бывал ли подлинный автор великих трагедий в Дании и Италии. Но это не так уж и важно. Ведь Гамлет убивает Клавдия в шекспировской Дании, а несчастный Отелло душит любимую жену в шекспировской Италии. Наш Пушкин был не выездным, его не пускали за границу, и автор “Каменного гостя” Испанию так и не повидал. Я в этом пункте оказался удачливей - побродил и по Севилье, и по Гренаде. Но до сих пор не принял как факт, что жалкая речушка, вяло омывающая камешки на дне оврага, и есть тот самый Гвадалквивир. Мне роднее тот Гвадалквивир, что бежит и шумит в гениальных стихах Александра Сергеевича.

Надо, однако, помнить, что сотворение собственного мира дело необычайно трудное. Этого никак не хочет учесть большинство фантастов. Алексей Толстой создал свой мир, Уэллс создал, и Бредбери, и Ефремов, и Лем. Но целые полчища доморощенных провидцев бесстрашно устремляются в пятое тысячелетие - а там сплошь техника и скука, и персонажи в блестящих трико, похожие на провинциальных циркачей, обмениваются научными терминами, и звездолеты мчат сквозь созвездия, рыча, как трактора тридцатых годов.

Короче, перед тем, как взяться за перо или ткнуть вдохновенным пальцем в клавишу компьютера, вы должны отчетливо представлять себе арену действия. Может, это будет мир, созданный Господом, может - сотворенный вами. Но в нем должно быть абсолютно удобно и вам, и вашим персонажам, и читателю.

А теперь придется вернуться чуточку назад. Я сказал, что об общей культуре мы говорить не будем. Пожалуй, я погорячился. Ибо накопление общей культуры, возможно, самая важная часть работы перед работой.

Те, на кого мы сегодня смотрим снизу вверх, были, как правило, настоящими энциклопедистами. Пушкин, Тургенев, Герцен, Толстой, Блок, Горький, Булгаков, Эренбург, Паустовский несли и несут читателю великую культуру. До сих пор их книги - наши школы, университеты и академии. И что еще необычайно важно - все они великолепно работали буквально до последних дней жизни. Писательство - это марафон. Талант позволяет успешно взять старт, но только большая культура дает возможность достойно пройти всю дистанцию. Сколько очень одаренных людей успевало полностью выложиться в двух-трех книжках! А дальше? Печальный откат к аутсайдерам, самоедство, пьянство, зависть, озлобленность, трагическая потеря личности. Горькая участь!

Так что если вас тянет к изящной словесности, помните о том, что впереди не только первая книга, но и долгая, даст Бог, очень долгая жизнь...

ПРОБЛЕМА ЗАГЛАВИЯ
Завершая свою первую рукопись, всякий уважающий себя молодой автор убежден, что мир стоит на пороге литературного события. Восторг редактора, стремительная публикация, читательский ажиотаж, строгое одобрение патриархов... Эй, вы там, современные Державины, кто у вас нынче, в гроб сходя, благословляет?

Между тем, положенный новичку ушат уже наполнен холодной водой и поднят на надлежащую высоту. Это кто там - еще один? Ну - ну...

Газет, журналов и издательств сейчас полно. Но графоманов еще больше. И первое желание любого здравомыслящего редактора - послать визитера в те дали, откуда уже не возвращаются. Поэтому редактор возьмет рукопись, скользнет взглядом по титульному листу, и груда бумаги на подоконнике станет толще еще на сантиметр.

- Когда вам можно позвонить?

- Мы сами позвоним.

Ждите ответа... Ждите ответа... Ждите ответа...

Ладно, допустим, редактор оказался чересчур любознательным, или ему позвонили, и благодаря фантастически удачному стечению обстоятельств книжка молодого автора вышла в свет. Дальше что? Дальше, по идее, должна заметить критика.

Не волнуйтесь. Не заметит. Даже не обругает.

Считается, что критик обязан думать о литературе, о читателе, о притоке в отечественную словесность свежих сил. Но это в теории. На практике критик никому ничего не должен, поскольку взаймы не просил, а если попросит, то кто ж ему даст? Поэтому критик как нормальный взрослый человек думает о себе. Зачем ему заботиться о вашей славе - он заботится о своей. Так что критику нужен знаменитый, чтобы его разоблачить, или другой знаменитый, чтобы прославить в пику первому, а еще лучше так уделать обоих, что они окажутся в полном дерьме, а сам критик в белом фраке. Винить критика не стоит: он работает на публику, а публика, может, и не дура, но нрав у нее коммунальный, и живая реакция только на скандал, на драку, на вопли и стоны в общем коридоре. Думаете, преувеличиваю? Давайте проверим. Сотни интеллигентнейших литературоведов в нашем веке восторженно писали о Пушкине - ну-ка припомните пять-шесть имен! Ну, два хотя бы. А молодые нахальные ребята, в ту пору именовавшие себя почему-то футуристами, потребовали сбросить главного классика с корабля современности и сразу всем своим скопом вошли в историю. А какому критику не хочется в анналы? Поэтому писать о Пушкине всегда полезней, чем о Пупкине.

Правда, есть еще и высший судья - читатель. Именно он создает прочные репутации, именно он в конечном счете определяет, кто есть кто. Критик не заметит - читатель оценит.

Однако читатель вовсе не стремится быть судьей. Читателю просто хочется купить что-нибудь элементарно приличное, чтобы и самому получить удовольствие, и жене порекомендовать, и, возможно, ребенку подсунуть, и соседу в курилке сюжетец пересказать. А то и выписать в блокнотик три-четыре фразы, поскольку хорошая фраза в жизни пригодится всегда. Но вот стоит читатель у входа в универмаг перед книжным развалом, и на лице у него полная растерянность. Сто обложек, сто названий, сто авторов. Башка кругом! Что взять-то? И, поколебавшись, берет Голсуорси, ибо автор солидный, и никто не скажет, что деньги выброшены зря.

Каждый день в мире выходят сотни книг. И все это ваши конкуренты. И ровесники, рвущиеся в литературу, тоже конкуренты. И классики, занявшие в библиотеках самые престижные полки, тоже конкуренты - ведь это у них, у Флобера и Чехова, хотите вы отнять столь дефицитное читательское время.

В храм искусства абы кого не пускают. Претендуете? А пропуск?

Пропуск есть. Одна или две строчки на обложке. Заглавие. Единственная защита безвестного автора. Единственная надежда на внимание редактора, критика и читателя.

Полтора века, даже век назад романы и поэмы в России называли без затей: “Евгений Онегин”, “Обломов”, “Анна Каренина”, “Братья Карамазовы”, “Господа Головлевы”, “Фома Гордеев”. В особых стараниях нужды не было: в год выходило пять-шесть хоть сколько-нибудь заметных книг, и малочисленная читающая публика все равно просматривала их все. Впрочем, и в цивилизованной Европе дела обстояли примерно так же: “Евгения Гранде”, “Мадам Бовари”, “Фауст”, “Николас Никльби”, “Домби и сын”. Однако и прошлый век дал образцы великолепных заглавий, иные из которых зажили самостоятельной жизнью, став частью языка. Вот примеры только из отечественной литературы: “Горе от ума”, “Герой нашего времени”, “Мертвые души”, “Отцы и дети”, “Кто виноват?”, “Что делать?”, “Преступление и наказание”, “Кому на Руси жить хорошо”, “Очарованный странник”, “Бедность не порок”... Вообще, Александр Николаевич Островский был великий мастер заглавий - во всей мировой литературе трудно найти равного ему в этом деле. Отчасти это объяснялось профессией: драматург больше зависит от зрителя, чем прозаик от читателя - книга может и полежать на полке, а спектакль без аудитории мгновенно умрет. Вот и требовалось, чтобы даже беглый взгляд намертво прилипал к афише. “Не в свои сани не садись”, “Правда хорошо, а счастье лучше”, “Последняя жертва”, “Волки и овцы”, “На всякого мудреца довольно простоты” - тут объяснять нечего, достаточно просто поклониться автору...

В двадцатом веке добрая воля стала железной обязанностью. Особенно после Первой Мировой, когда домой вернулись миллионы молодых людей, прошедших страшную школу войны. Они победили уже потому, что выжили, и смотрели на мир жесткими глазами вчерашних солдат. Житейские иллюзии ушли полностью, молодым ветеранам нужна была только истина. Сотни бывших фронтовиков искали ее с пером в руке, и талантливых в этом поколении оказалось непривычно много. Произошла своеобразная гуманитарная революция, опередившая научно-техническую. Два десятка литератур выдвинули своих гениев, и процесс, как говорится, пошел. Постепенно сложился общемировой книжный рынок, конкуренция выросла невероятно, и тщательная проработка заглавия превратилась для современного писателя в такую же необходимость, как для современного шахматиста знание дебюта и эндшпиля. Зато стало возможным восхищаться названиями даже не читаных книг. Приводить примеры, наши и не наши, просто наслаждение.

Итак!

“В поисках утраченного времени”. “Путешествие на край ночи”. “На Западном фронте без перемен”. “Время жить и время умирать”. “Жизнь взаймы”. “Прощай, оружие!”, “Иметь и не иметь”, “По ком звонит колокол”, “Каждый умирает в одиночку”, “Волк среди волков”, “Кто однажды попробовал тюремной похлебки”, “Сто лет одиночества”, “Полковнику никто не пишет”, “Хлеб ранних лет”, “Бильярд в половине десятого”, “Вкус меда”, “Здравствуй, грусть”, “Одиночество бегуна на длинной дистанции”, “Все люди враги”, “Вторая древнейшая профессия”, “Сад радостей земных”...

В нашем невезучем отечестве век выдался уж очень жестокий, и названия звучат построже. Но ведь тоже есть, на чем остановиться.

“Заговор равнодушных”, “Факультет ненужных вещей”, “Роман без вранья”, “Жизнь и судьба” “Не стоит село без праведника”, “Приглашение на казнь”, “Пастух и пастушка”, “Три минуты молчания”, “Трудно быть богом”, “Я родился в очереди”, “Живи и помни”, “Не умирай прежде смерти”, “Аборт от нелюбимого”, “Между собакой и волком”, “Жаль, что вас не было с нами”...

А одна из лучших книг в истории литературы, великий роман Булгакова? Вроде бы, ничего особенного: “Мастер и Маргарита”? Но попробуйте заменить женское имя иным, в принципе, ничем ему не уступающим. Ну, скажем - “Мастер и Антонина”? Вроде бы, то же самое - а строка умерла. Исчезла аллитерация, ушла музыка... Кстати, в большой литературе это явление нередкое - поэзия помогает прозе. “Вешние воды”, “Дама с собачкой”, “Легкое дыхание”, “Осень в дубовых лесах”... Справедливости ради надо сказать, что и уже названный “Евгений Онегин” прекрасно инструментованная поэтическая строка - впрочем, бывало ли у Пушкина иначе?

Ну а если все же попытаться сформулировать: чем же конкретно хорошее заглавие отличается от плохого?

Во-первых, наверное, надо определить главную задачу заглавия. На мой взгляд, она заключается вот в чем: заставить редактора заглянуть в рукопись, а критика или читателя - открыть обложку. Начали читать - значит, заглавие тем или иным способом, но сработало. Значит - хорошее. Скажем, увидев заголовок “Вторая древнейшая профессия”, мы как минимум возьмем книжку в руки - хотя бы для того, чтобы узнать, какая же древнейшая профессия была первой. Во вторых, яркое заглавие просто гарантирует талантливость автора. “Трое в лодке, не считая собаки” - вот вы уже и улыбнулись.

Нередко одно удачное название рождает другое.

“Философия нищеты” - разве не великолепная строчка на обложке ученой книги, к тому же довольно точно раскрывающая ее смысл? Увы, смысл этот никак не устраивал двоих бородатых, самоуверенных, безмерно талантливых молодых людей - будущих основоположников научного социализма. Ответ Прудону звучал убийственно: “Нищета философии”.

Один из лучших наших специалистов по англоязычной литературе Георгий Анджапаридзе как-то рассказал схожую историю. В Америке вышел роман известного писателя с завлекательным названием “Дураки умирают”. Рецензия на книжку была озаглавлена уничтожающе: “Дураки покупают”. Вот и пиши после этого романы!

Примеров можно привести много. Но как научиться находить хорошие заголовки самому?

Тут самое существенное вот что: надо твердо усвоить, что название книги, пьесы или статьи - это отдельное литературное произведение. Оно может иметь прямую связь с содержанием, но может и не иметь. В книжке Леонгарда Франка “Возвращение Михаэля” рассказывается о возвращении Михаэля. В романе Томаса Вулфа “Взгляни на дом свой, ангел” ни о каком ангеле речь не идет - но заглавие запоминается, и еще как. А в волшебной истории Александра Грина “Бегущая по волнам” содержание и название связаны впрямую, но важно не это, а красота и загадочность титульного листа.

Хорошие заглавия надо собирать и хранить, как поэт собирает оригинальные рифмы, еще не зная, в какие стихи они войдут прочно, как гвозди в притолоку. Даже не мудрая, а просто броская фраза имеет ценность сама по себе. Вот вполз в трамвай пьяный и ляпнул с порога: “Никогда не люби крокодила”! С чего ляпнул, небось, и сам не знает, и какие еще крокодилы в Ярославле, и кто там на них так неосторожно запал? Но фраза ничего, может, когда и пригодится. А уж оправдать ее в рассказе или повести - не проблема. В крайнем случае, в трамвай, где едет героиня, вползет пьяный и ляпнет с порога это самое обложечное предостережение.

Особенно внимательно нужно читать стихи. Гениальное заглавие “По ком звонит колокол” Хемингуэй взял у почти забытого английского поэта Джона Донна. Тургеневское “Как хороши, как свежи были розы”, Айтматовское “И дольше века длится день”, Володинское “С любимыми не расставайтесь” - это ведь тоже стихотворные строки. Я и сам грешен: “Одни, без ангелов” - Александр Пушкин, “Остановиться, оглянуться...” - Александр Аронов.

Я сравнил заглавие с пропуском в литературу. Вряд ли это точно - пропуска в эту сферу деятельности никому и нигде не выдают. Хорошее название похоже скорее на входной билет, который приходится полностью оплачивать. На треть одаренностью, на две трети трудом. Больше нечем...


следующая страница >>