microbik.ru
1 2 ... 24 25
Последович М.Т.

С тобою рядом.


Часть первая


Пчела жалит воеводу

Прошел 1920 год... Закончилась изнурительная и тяжелая гражданская война. По несправедливому Рижскому мирному договору с помещичье-капиталистической Польшей Белоруссия была разделена на две почти равные части. Но жители окрестных деревень продолжали ходить друг к другу в гости, не обращая внимания на полосатые столбы, обозначившие новую границу.

Братья и сестры, сыновья и отцы, оказавшиеся вдруг «в разных государствах», не желали даже слышать о том, что теперь стало нельзя выгнать на выпас коров туда, где больше корма, или пойти к свояку и занять у него отрубей для свиньи.

Век ходили братья Петрусь и Кастусь, жившие за четыре версты один от другого в разных деревнях, в гости, никто не запрещал ходить их детям, внукам, правнукам, а тут на тебе: нельзя, запрещено! И кому? Братьям, которые в одном окопе отбивались от немцев где-нибудь на Стоходе или Норочи, потом, когда зашумел над фронтами могучий ветер революции, срывали золотые погоны с помещичьих и купеческих сынков.

Многие разделенные теперь границей побывали во время войны в революционном Петрограде, в Москве, своими глазами видели Ленина, сражались в прославленной коннице Буденного, ходили в атаки против белых генералов. И вдруг этих людей останавливают на полдороге и говорят, что дальше идти запрещено! И снова кнут засвистал в западных деревнях. Там повсюду спешно строились полицейские участки, гарнизонные казармы. Тайная полиция начала ткать свою густую паутину даже в самых глухих и отдаленных белорусских поселениях. Тюрьмы Вильно и Гродно что ни день пополнялись арестованными, которых шпионы заподозрили в большевистской агитации, обвинили в захвате помещичьего имущества или задержали с ленинскими брошюрами за пазухой.

И первый вопрос, который задавали тому, кто попадал в лапы тайной полиции, был:

— Ты Пчелу знаешь? Признавайся сразу, чтоб остались целыми твои зубы и кости! Ну-у?

Допытывались в Барановичах и Волковыске, в Молодечно и Пинске. Били палками, шомполами, прикладами, кололи иголками, давили пальцы дверями.

— Пчелу знаешь?

Обещали тысячи злотых, богатые фольварки, прибыльные должности, пытались угощать вином, дорогими ароматными сигаретами, чтоб человек ответил на этот вопрос.

Иной раз в самый разгар допросов окна охранки вдруг окрашивались багряным цветом, и на столе шефа тревожно звонил телефон. Жандармы хватались за трубку, и сразу же лица их становились серыми, как небеленый холст.

— Что? Пчела? В имении?!

Временами жандармов будто ураганом выметало в одном белье из теплых постелей на колючий дождь среди осенней ночи, они бежали, чтобы только не попасть на глаза этой грозной Пчеле. Там, где она пролетала, горели логова осадников, пылали поместья, казармы...

В поведении Пчелы было что-то дерзкое, даже невероятное. Ее искали в окрестностях Пинска, где семь часов тому назад она уничтожила шесть полицейских и освободила из-под конвоя десять арестованных, а тут телефон нес сообщение, что Пчела пять часов тому назад разгромила и сожгла самый крупный участок около Молодечно.

Кто она, эта загадочная, грозная и неуловимая Пчела, присутствие которой в той или иной местности можно узнать по довольно верным приметам: во-первых, население с ненавистью глядит полицейским в глаза, во-вторых, отказывается платить различные штрафы и требует, чтобы открыли школы на родном языке? А многие через меру смелые начинают рассказывать, что они слушали вчера передачи по радио из Минска и из Москвы. По одним слухам, которые доходили до тайной полиции, Пчела — это только кличка молодой польской учительницы — коммунистки из Варшавы. Настоящая-де ее фамилия Гаруновская. Она, организовав отряд, мстит Пилсудскому за расстрелянного отца. Другие доносы утверждали обратное: Пчела — кличка мужчины, ростом метра так три, с широкими плечами и черной, как у цыгана, бородой. Глаза карие и сверкают из-под насупленных косматых бровей, как два раскаленных угля. У него при себе всегда, кроме винтовки, по пистолету в каждом кармане и гранаты. Такое же самое оружие и у его подчиненных. Некоторые из доносчиков будто бы даже видели, как эти страшенные силачи перекатывали через шоссе у Беловежской пущи две легкие пушки. Проверка следов, оставленных колесами, сделанная артиллеристами ближайшего гарнизона, однако не подтвердила этой версии. След колес вел к дому соседнего лесника и там исчезал около подводы, нагруженной сушняком.

Сотни и тысячи разных фактов, наблюдений, примет собралось у главного шефа тайной полиции, и ни одна из них не наводила на след, ничто не указывало на пристанище Пчелы. Карательные отряды появлялись на месте происшествия тогда, когда Пчелы и след простыл.

Особенно частые и чувствительные удары наносились Пчелою в Пинском воеводстве. Газеты, поддерживающие кровавый режим Пилсудского, начали кричать о бездеятельности пинского воеводы. Необходимо огнем и мечом выжечь этот непокорный дух! В Пинске должен быть железный воевода, а не этот никчемный чиновник!..

И вот «железный воевода» направлен в Пинск, чтобы принять дела от своего незадачливого предшественника. С паном Максимовичем, вновь назначенным воеводой, в специальном поезде ехали и новые высшие чиновники воеводства, шефы полицейских участков, старосты уездов, переодетые офицеры тайной полиции.

Воевода Максимович решил начать широкое наступление на бунтарские деревни со специально отобранными людьми.

В салон-вагоне пана Максимовича находились и две пани. За окном мелькали узенькие крестьянские полоски, освещенные вялым осенним солнцем, проплывали боры с высокими медно-красными стволами сосен. Увидевши лес, пани оживились. Одна из них, с шустрыми зеленоватыми глазами, спросила у Максимовича:

— Как пан думает, долго нам еще осталось ехать?

Воевода взглянул на золотые часы и ответил:

— Сейчас второй час. Я думаю, что к трем будем в Пинске. А что, пани Свидерской наскучило в поезде?

— О нет! — блеснув очаровательной улыбкой, ответила пани Свидерская. — Я очень люблю продолжительные поездки! Правда, пани Жибурт?

Пани Жибурт, некрасивая женщина с нездоровым цветом лица, прожевав остатки сочного яблока и вытерев розовым платком свой большой рот, ответила:

— Пани Анна ехала бы день и ночь, пане Максимович. Для нее все равно куда ехать: домой ли или к этой разбойнице Пчеле.

— О, Пчела! — восторженно воскликнула пани Свидерская, и ее большие глаза заискрились. — Это ж какая-то романтичная особа! Говорят, что она очень красивая...

— Это бандит, — сухо прервал ее пан Максимович. — Мне просто неприятно, пани Анна, слушать, что вы так говорите про наших врагов.

— А вы его видели?

— Нет. Но надеюсь, скоро увижу в железных наручниках и с петлей на шее. Со мною едут люди, которым и не такие пчелы попадались в сети.

— Это ничего не значит, — упрямо стояла на своем пани Свидерская. — Говорят, что еще не было такого случая, чтобы он обидел женщину...

— Почему ж он, а не она? — протягивая пухлую руку к вазе с яблоками, спросила наивная пани Жибурт.

— Потому что это мужчина, пани Жибурт. Ему тридцать пять лет, и зовут его Ясем Гибеком...

Пани Жибурт даже рот раскрыла от удивления:

— Что пани Анна говорит! Откуда пани Анна про него знает? Значит, он поляк?

— Да, поляк, — серьезно ответила пани Свидерская, словно тот был ее хорошим знакомым.

В этот момент поезд сбавил ход, колеса заперестукивали на стрелках. Промелькнула будка стрелочника. Воевода приник к окну и через минуту сообщил:

— Станция Ловча. Скоро Пинск.

Вдруг поезд, который миновал станцию и снова начал было набирать скорость, пронзительно заскрежетал тормозами и остановился. Воеводу и пани Жибурт толчком опрокинуло на диван. Пани Свидерская в волнении приникла к окну, но, кроме густых кустов лозняка около насыпи, ничего не увидела. В этот момент сильным взрывом тряхнуло вагон. Пани Свидерской показалось, что под нею расступилась земля и она провалилась в бездну. Оглушенная и пораженная неожиданностью, она все же услышала, как с грохотом раскрылись двери вагона и кто-то крикнул нетерпеливо и требовательно на чистом польском языке:

— Клади оружие!

Пани Свидерская в изнеможении села на диван. Несмотря на страх, она видела, как тряслась нижняя челюсть воеводы, как длинные пальцы рук судорожно двигались, словно он ловил руками воздух. Пани Жибурт закрыла пухлыми руками лицо, отвернулась от двери и уткнулась в угол головою, ожидая смертельного удара. В вагоне слышалась приглушенная команда, бренчало оружие.

— А, две пани! — услышала пани Свидерская над головой незнакомый и, казалось, обрадованный голос. — Прошу прощения за беспокойство. В жизни, понимаете, по-разному бывает...

Пересиливая страх, пани Свидерская подняла голову. Среднего роста коренастый человек в домотканом суконном френче стоял напротив, не спуская с воеводы настороженного и внимательного взгляда голубых глаз. Человек был в серой кепке, из-под козырька которой свешивалась на высокий белый лоб своевольная прядь светлых волос. Его открытое лицо повернуто к пани Свидерской, но глаза пристально следят за каждым движением воеводы. Пани Свидерская задрожала, заметив их стальной, беспощадный блеск.

— Пусть и пан воевода нас простит за преждевременную встречу. Но мы никак не могли удержаться, когда наши варшавские друзья передали, что вы пообещали нам перед своим отъездом в Пинск. И мы согласны с вами, что лозы в Полесье достаточно. Мед, как говорится, за мед. Не обижайтесь!.. Шмель!

— Я тут, — послышался рядом густой бас.

Человек с голубыми глазами немного отодвинулся в сторону, чтоб дать дорогу своему товарищу, фигура которого заслонила окно.

— Я вас слушаю, товарищ Пчела.

— Вывести пана воеводу на свежий воздух.

— Есть, товарищ Пчела, вывести воеводу на свежий воздух. Эй, пане Максимович, встать! Смирно!

Человек, которого называли Пчелою, неуловимым движением выхватил из правого кармана Максимовича черный браунинг и тут же опустил в левый карман своего домотканого френча.

— Есть еще оружие?

— Не-ет, пане Пчела...

— Вывести!

Пани Свидерская вскочила с мягкого дивана:

— Вы его расстреляете?! За что? Сейчас же остановите ваших людей!..

Веселая усмешка мелькнула на губах человека в грубой крестьянской одежде.

— О пани... не знаю, как вас звать. Не беспокойтесь. Он сейчас вернется к вам. Мы только попросим его передать пану Пилсудскому один совет от белорусских пчел и шмелей... Прошу прощения!

И он не вышел, а как-то выскользнул из салон-вагона, промелькнул мимо двери, как тень, которую ничто и никто не может ни удержать, ни задержать.

Любопытная пани Свидерская попыталась выйти в коридор, чтобы взглянуть, куда поведут Максимовича, и чуть не наткнулась на винтовочный ствол партизана-часового.

— Назад, молодица! — промолвил партизан, направив на нее винтовку. — Всем приказано смотреть на нашу встречу с воеводой только в окно.

Пани Жибурт, не в силах справиться с любопытством, уже раскрыла глаза, обвела взглядом салон-вагон. Она еще не могла говорить, кивком головы и взглядом спрашивала у Свидерской, где пан воевода. Пани Свидерская поманила ее пальцем к окну. Пани Жибурт медленно придвинулась и приникла к нижнему краю стекла. Сперва она увидела лишь синее небо, потом желтолистый кустарник и на фоне кустарника кепки и шапки с откидными наушниками, над которыми взлетали концы лозы. Слышался через щелку приглушенный голос: «...десять, одиннадцать, двенадцать...» Преодолевая страх, боясь, что ей сейчас же пальнут в лицо, пани Жибурт поднялась еще немного.

— Матка боска!.. Что ж это такое?! Ему теперь уже нельзя ехать в Пинск! — прошептала она, глядя на пани Свидерскую испуганными глазами. — Они его наказывают, как простого мужика!.. Как вы можете спокойно смотреть на это?!

Пани Свидерская некоторое время молчала, потом, не поворачивая головы от окна, промолвила:

— Они уже исчезли... Пан воевода возвращается в вагон... А Пчела... Все же он красивый мужчина!.. Ему не больше тридцати лет...

Только через некоторое время чванливая и храбрая свита воеводы Максимовича немного пришла в себя. Шеф жандармов приказал позвать в вагон машиниста. Выяснилось, что поезд задержал человек в домотканом суконном френче. Паровозная бригада приняла его за путевого обходчика. Он сигналил красным флажком об опасности и, когда поезд стал останавливаться, вскочил в будку машиниста. В руках у него был уже не красный флажок, а пистолет. Человек приказал немедленно отцепить паровоз и пустить его на ближайший мостик.

— Как только паровоз тронется, соскакивайте под откос. Мост заминирован, — предупредил бригаду вооруженный человек и сам кинулся к вагону воеводы.

И тогда полезли на насыпь с карабинами и пистолетами люди, видать, подначальные этого мнимого путевого обходчика. Их было не меньше ста человек!..

Рассказывая о том, как был задержан поезд, машинист немного преувеличивал. В нападении участвовало человек семнадцать. Но так этим толстопузым и надо! Теперь они стали опять храбрыми, когда партизан и след простыл. А каких-нибудь полчаса тому назад тряслись от страху, послушно выкидывали в окно свое оружие: карабины, пистолеты, сабли...

Партизаны тем временем вс„ дальше и дальше отходили от железной дороги. Следом за Антоном Корницким, который руководил этой операцией, шел Василь Каравай, здоровенный хлопец с пышными рыжими усами. Он был чем-то недоволен, часто останавливался и оглядывался, точно хотел вернуться назад.

— Ты чего сопишь, как паровоз? — спросил Каравая Корницкий.

— Может, мы не так сделали, Антон? — заговорил Каравай. — Поймать такого крупного гада и выпустить живого? Может, его следовало расстрелять?

— Нет, Василь. Все сделано правильно. Человек должен всегда заглядывать вперед. Если б мы его расстреляли, так свора Пилсудского объявила бы его мучеником, страдальцем, святым человеком. Может, памятников бы ему наставили, часовен понастроили. А про то, что случилось с Максимовичем, теперь придется им молчать. Где ж это видано, чтоб средь бела дня простые полещуки задержали такую важную дворянскую особу и отлупцевали словно ту Сидорову козу!..
Каким ветром?

Любознательная спутница неудачливого воеводы была неправа. Корницкому, который носил партизанскую кличку Пчела, в то время было еще далеко до тридцати лет. Бывший фронтовик, активный участник Октябрьской революции, организатор партизанского отряда против кайзеровских оккупантов, Корницкий не мог примириться с восстановлением строя помещиков и капиталистов. Партийные организации Западной Белоруссии проводили в подполье самоотверженную работу, подготовляя людей ко всенародному вооруженному восстанию: выпускали и распространяли листовки, собирали оружие. Но Корницкий был недоволен, ему хотелось действовать, сражаться.

— Покуда мы тут сами себе читаем проповеди, — говорил он на подпольном партийном собрании, — они подвозят к границе пушки и пулеметы, колючую проволоку и цемент. А мы бумажки с молитвами наклеиваем на хаты и заборы: «Дорогие товарищи! Не платите оккупантам податей, не давайте подвод...» Я в партию вступал не для того, чтобы деликатно раскланиваться с оккупантами.

— А ты хочешь один их одолеть?

— Один не один, но я не могу терпеть, если вражеский сапог топчет нашу землю. И с врагами надо разговаривать не шепотом воззваний, а громом гранат и пулеметов. Ежедневно, ежечасно! Правда, Василь?

— Иначе и нельзя, — басом поддакнул своему давнишнему дружку и командиру Василь Каравай, двинув широким плечом. — Разговоры тут не помогут.

— Ну, вот видите! — с торжеством посматривал на руководителя подпольной группы Корницкий. — Два за войну с оккупантами, три против.

— Глупости ты говоришь, Антон! Пойми, что после ваших налетов приезжают карательные отряды, а бороться с этими карательными отрядами мы еще не готовы. Они хватают и истязают ни в чем не повинных людей. А вы в это время, не имея силы против этих бандитов, отсиживаетесь по хатам.


следующая страница >>