microbik.ru
1 2 ... 15 16










ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ IX

ОТ АВТОРА XI

Глава 1 Великие времена 1

Глава 2 Трейдинг - моя жизнь 19

Глава 3 Битва 41

Глава 4 Дух соперничества 59

Глава 5 Худшие времена 83

Глава 6 Расследование 101

Глава 7 Метаморфозы 127

Глава 8 Трейдинг становится электронным 155

Глава 9 Политика, трейдинг и

фьючерсная биржа 187

Глава 10 От обычной

к глобальной экономике 209

Глава 11 Из ямы к персональному компьютеру 227

ПРЕДИСЛОВИЕ

В современном мире осталось слишком мало арен, где только мужество и воинский дух определяют победителя в сражении гладиаторов. Пожалуй, только бизнес, где вы работаете сами на себя, вооружен­ные интеллектом и крепкими нервами, позволяет проявить качест­ва бойца. Трейдинг одна из таких редких арен. Да, у вас есть ком­пьютерные программы для анализа рынка, технические графики с уровнями поддержек и сопротивлений, и телефоны, соединяющие экран вашего компьютера с торговым залом биржи. Но, в конеч­ном счете, независимый трейдер сражается с рынком один на один, будь он на полу или у экрана компьютера.

Я пришел на фьючерсный рынок в 22 года и оставался там боль­шую часть своей жизни. Начинал "на побегушках", посыльным Чикагской Торговой Биржи, получая минимальную зарплату, был клерком, брокером, независимым трейдером. Сегодня я менеджер фонда.

Мне повезло работать трейдером в наиболее захватывающие и сложные периоды жизни в яме, когда биржа вводила контракт на фондовый индекс Standart & Poor's 500, который вскоре затмил все, что торговалось. По мере роста объема торговли контрактами на S&P рос и я как трейдер, становясь более крупным игроком. В один прекрасный день я вдруг осознал, что стал крупнейшим игро­ком на S&P.

Но бизнес стремительно меняется. Новые технологии, как и вез­де в деловом мире, вторгаются в трейдинг. Бушуют дебаты, заменит ли когда-нибудь персональный компьютер биржевую яму. Опять же яма — важная часть моей профессиональной жизни. Я торгую на полу и через компьютер, но везде по-прежнему остаюсь трейдером. Я всегда буду трейдером.

Когда я решил написать эту книгу, то в шутку сказал, что моя жизнь окончилась лишь наполовину. Я говорил это почти всерьез. Сейчас я перехожу из ямы торгового зала к компьютеру, превраща­ясь из независимого трейдера в менеджера фонда. В каждом из этих обличий я по-прежнему узнаю много интересных историй. У меня есть много наблюдений о трейдинге и жизни, которыми я мо­гу поделиться: о дисциплине, управлении риском и убытками, как увеличить прибыль, когда времена благоприятны. Эти жизненные уроки ключевые для любого трейдера - от стоящих на полу и за­канчивая трейдером у экрана электронной системы.

Этот рассказ и моя личная история. Я не могу рассказать о своей карьере, не поделившись деталями своей жизни. Жизненный опыт повлиял на меня и как на человека, и как на трейдера. Осознав се­бя, свои сильные и слабые стороны, я стал более совершенным. В самом деле, знание себя - как вы реагируете на выигрыши и поте­ри, как хорошо умеете управлять успехами и неудачами — так же важно, как и изучение технических ценовых графиков. Не рынок может когда-нибудь вас разбить, а именно вы можете уничтожить себя. Риск слишком высок. Огромное кредитное плечо. Не хватает дисциплины. Отсутствие сосредоточенности. Я знаю это на собст­венном опыте. Я покончил с этими грехами трейдинга как любой трейдер, честно относящийся к самому себе. Но вы учитесь только тогда, когда совершаете то, чего не надо делать. Вы разбираетесь со своими ошибками, осознаете ответственность и однажды снова возвращаетесь торговать.


ОТ АВТОРА
История книги "Дэйтрейдер: кровь, пот и слёзы успеха" -во многих отношениях история моей семьи. Я особо хочу поблагодарить членов моей семьи за поддержку, любовь и ободрение на протяжении всего времени создания книги, особенно мою жену Джули, мою мать Флорэнс "Тутси" Борселино, моего брата Джоуи, выдающегося независимого S&Р-трейдера, и его жену Терезу. Эта история - "наследство" для следующего поколения: моих детей Льюиса, Энтони, Брайаны и Джоуи, которые носят фамилию Борселино; моих приемных детей, Николь, Джэми и Ника; детей моего брата Энтони, Джоуи, Джонни и Марлы. От всей души выражаю благодарность семье, в которую входят мои дяди и тети — Норф и Долли, Луиза и Гас, Джози и Мими, Кэрэлайн, Тина и Тони, Антуанетта "Пышка" и Вине, Сэмми и Донна, Фрэнк и Тереза, а также всю семью в "широком понимании" и моих дорогих друзей.

Я признателен друзьям, на протяжении многих лет находившихся рядом, включая моего наставника Маури Кравитца, Джэка Сандера, Джони Вэбера, работавшего со мной более 15 лет, и "мою команду". Благодарю коллег по компании "Borsellino Capital Management", включая моего партнера, Эдварда Р. Веласкеза Второго, Джо ДиЛаурентиса, Брэда Салливана, Люка Мэтьюса, Джо Кале, Энтони Руджерио, Лайта Кубла, Луи Лаззара, и моих кузину Марианну Палумбо и кузена Тони Марино, тоже работавших у меня. Приношу благодарность Джиму Себанку за его вклад, касающийся истории рынка, и за легенду о трейдере Галилее, а также Марио Альберико за его откровения, касающиеся сути электронного трейдинга.

Особо благодарю сотрудников издательства John Wiley & Sons, особенно моего редактора Памэлу ван Гиссен за ее помощь, юмор и "железное" терпение, а также моего агента Ариэлу Уилкокс, подсказавшую идею написать книгу.

Наконец, Дэйтрейдер салютует Ночному Писателю, горевшему полуночной лампадой для завершения этой работы.

Чтобы связаться с Льюисом Борселино, пожалуйста, посетите его сайт по адресу www.borsellino.com.
Великие времена

В "черный понедельник" я находился вдали от тортовой ямы Меня не было в Чикаго и в стране, в момент краха я даже не знал, что происхо­дит на рынке. В конце дня 19 октября 1987 года я зашел в магазин швейцарской фирмы "Piaget" в Цюрихе купить часы. Продавец за прилавком, швейцарец средних лет, одетый как любой из банки­ров, которых я видел на Банхофштрассе в финансовом районе Цю­риха, выложил две пары часов на черную бархатную подушечку и ждал, пока я рассмотрю их. На секунду мой взгляд скользнул с ча­сов в сторону улицы на наружное электронное табло какого-то банка. Я не читаю по-немецки, но все-таки понял, что было на таб­ло. Индекс Доу-Джонса для промышленных компаний рухнул на 500 пунктов.

"Оно, должно быть, сломалось", — сказал я продавцу, указывая в сторону банковского табло. И выбрал одни из часов, чтобы лучше рассмотреть их.

"Нет, сэр, - спокойно, с резким швейцарским акцентом сказал продавец. — Сегодня рынок американских акций обрушился".

Мое лицо в миг побелело. Я вернул часы продавцу и бросился к двери. "Сэр, вам не нужны часы?", - спросил растерявшийся про­давец.

"Забудьте про часы, — бросил я через плечо. — Мне надо обратно в Чикаго".

Вернувшись в отель, я увидел зловеще мерцающий индикатор сообщений на моем телефоне. Звонили жена и брат, сообщившие то же, что продавец в магазине. Рынок акций обрушился.

Моя первая поездка в Европу оказалась короткой. Нас было се­меро — все бизнесмены, а я в свои 30 лет самый молодой в этой 10-дневной экскурсии в Европу на отдых и немного расслабиться. После обеда в прошлую пятницу мы отправились в Италию, затем в Швейцарию. Когда я во второй половине дня в пятницу садился на самолет из Чикаго в Нью-Йорк, у меня была короткая позиция по 25 фьючерсам на S&P — фьючерсным контрактам на фондовый индекс Standart & Poor's 500, но я оставил приказ на их ликвидацию по закрытию торгов. К тому времени, как я вылетел из Нью-Йорка в Европу, я сделал на этой сделке $250 000. По итогом года я уже был в плюсе на $2 миллиона. Поездка обещала быть великолепной.

После выходных в Италии мы приехали в Цюрих. Я остановился в самом лучшем пятизвездочном отеле "Beau Rivage". Когда я шел в тот магазин часов, то думал только об отдыхе — никакого бизне­са. Однако через несколько минут единственное, о чем я мог ду­мать, — это как можно быстрее вернуться в торговую яму. Во втор­ник утром я сел на самолет до Лондона, откуда надеялся попасть на Конкорд, вылетающий в Нью-Йорк. К моему изумлению, рейс был переполнен. Мне пришлось выкупать бронь, по цене $5000 за билет в один конец. Но даже эта заоблачная цена казалась оправ­данной инвестицией для возвращения в торговую яму, где после дня наибольшего однодневного падения фондового рынка меня ожидали исключительные возможности.

На ближайшем рейсе в Нью-Йорк был такой муравейник, что я даже не мог насладиться тем фактом, что впервые лечу на Конкор­де. Мое внимание было приковано к торговой яме, где, как я пред­ставлял, фьючерсы на S&P должны были, вероятнее всего, развер­нуться после резкого падения в понедельник. Но угнетала одна проблема, с которой разобраться мог только я сам. У меня было 1 000 колл-опционов на евродоллары, дающие мне право быть длинным в евродолларах по $94, которые я купил на $25 000 при­мерно за два с половиной месяца до этого. Я покупал эти опционы по двум причинам: я хотел поближе познакомиться с опционами, достаточно новым для меня инструментом. А в данной конкретной ситуации 94-е коллы могли оказаться ценным приобретением в случае сокращения краткосрочных процентных ставок.

Как трейдер, специализирующийся на торговле фьючерсными контрактами на фондовый индекс Standart & Poor's 500 на Чикаг­ской Торговой Бирже, я хотел больше знать про опционы. В опци­онах интересно то, что они дают держателю право — но не обязательство — занять позицию на фьючерсном рынке в обмен на пре­мию опциона. У опционов конкретная цена исполнения, или страйк. Чем ближе цена исполнения к текущей рыночной цене, тем ценнее опцион (и тем выше его премия). Чем дальше от рынка цена исполнения данного опциона, тем менее он ценен.

Существует несколько разных сложных стратегий одновременной торговли фьючерсами и опционами, и я начал в них барахтать­ся. Первый мой опыт — опционы на говядину. У меня появилась идея, что цены на говядину вырастут. Она частично основывалась на информации моего друга, работающего в оптовом мясном биз­несе. Я решил купить коллы — 2 000 контрактов — примерно за $25 000, получив право быть длинным по фьючерсам на говядину по цене 65 центов. В точном соответствии с моими надеждами ры­нок устойчиво рос, пока цена на говядину не приблизилась к моей цене исполнения на 0,20 цента. Если бы я знал тогда то, что я знаю сейчас! Я бы продал фьючерсы, когда рынок был по 64,80. Следуя этой стратегии, в случае роста цен я бы стал в длинную позицию по говядине по цене 65 путем исполнения колл-опционов. Если бы цены упали, я бы оказался в короткой позиции, начиная с цены 64,80. Единственный мой риск — та разница в 20 пунктов между колл-опционами и ценой фьючерса. Она примерно соответствова­ла вложению $61 000 — затратам на опционы и моему потенциаль­ному убытку по фьючерсной сделке, что многократно бы компен­сировалось возможной прибылью по сделке.

Вместо этого я остался в своих опционах, надеясь, что моя цена исполнения 65 будет достигнута. Но Департамент сельского хозяй­ства США в своем докладе сообщил о более высоком предложении говядины по сравнению с предыдущими оценками. Цена говядины пять дней шла вниз по лимиту, и мои опционы истекли бесполез­ными. Если бы я продал фьючерсные контракты по 64,80, по моим оценкам, прибыль по той сделке составила бы кругленькую сумму в $750 000.

Второй случай, когда я пытался играть на опционах, имел место за шесть недель до поездки в Европу. Евродоллары шли по 92, ког­да я купил 1 000 опционов колл на эти контракты, чтобы быть в длинной позиции по 94. Но сценарий, на который я надеялся — снижение краткосрочных процентных ставок, — не собирался сбы­ваться. Когда я покинул Чикаго, евродоллары понизились до 91,50. Процентные ставки должны были бы уменьшится на два с полови­ной базисных пункта, чтобы цена моего страйка была достигнута.

Это оказалось не совсем правильным прогнозом. Мои опционы были "в кабинете", что означало: они еще не истекли, но стали практически бесполезными.

Затем фондовый рынок рухнул, и Алан Гринспен, пытаясь пога­сить панику, объявил, что Федеральная резервная система снизит ставки. Во вторник утром мои евродолларовые опционы перешли из простой бумаги в твердые деньги. Я мог бы превратить их почти в миллион долларов, если бы не летел в самолете на высоте 50 000 футов.

На Конкорде не было телефонов, а когда я добрался до Нью-Йорка, рынок евродолларов еще не открылся. Мне пришлось ждать, пока я окажусь в самолете из Нью-Йорка в Чикаго, чтобы заказать разговор по телефону с моим брокером. Но по непонят­ным причинам телефон в самолете не мог считать мою кредитную карту. Вот теперь я запаниковал. Никто не знал об этих опционах, а я застрял в самолете, на котором не работает телефон. Я подошел к бортпроводнице со сто долларовой купюрой и спросил: "У вас есть карточка VISA или American Express?"

Она посмотрела на меня несколько недоуменно.

"Я товарный трейдер. Рынок сейчас сходит с ума. Мне нужно за­казать телефонный разговор и позаботиться кое о чем. Но телефон не принимает мою кредитную карту. Мне нужно сделать двухми­нутный звонок. Я дам вам 100 долларов, если вы позволите мне воспользоваться вашей кредитной картой".

Бортпроводница сжалилась надо мной и не взяла 100 долларов. "Плата за разговор всего пять долларов", — сказала она. "Дайте мне пять долларов и можете использовать мою кредитную карточку".

Когда я наконец добрался до трейдингового стола на бирже, то узнал, что евродолларовые фьючерсы открылись по 94,50, но затем откатились с этих высот. Мои опционы еще чего-то стоили — но да­леко не столько, сколько они могли бы стоить. Я продал их с при­былью в 250 000 долларов, которая, тем не менее, составляла 10-кратный доход на вложение в 25 000 долларов.

Но оглядываясь назад, я бы проделал все это совсем по-другому, будь, в тот день на полу. Я мог продать мои 94-е опционы, и сделать 500 000 долларов, или продать 1 000 евродолларовых фьючерсов, чтобы быть в короткой позиции по 94,50, и оставаться в длинной по опционам со страйком 94, что гарантировало бы 50-кратную прибыль. Три дня спустя евродоллары опустились до 92, и я был бы в короткой позиции с 94,50. В конечном счете, по моим подсчетам, я потерял как минимум 1 250 000 долларов потенциальной прибы­ли. По факту, я сделал 250 000 долларов на опционах, которые счи­тал бесполезными. Во время краха 1987 года я сделал хорошие деньги — но многое оставил на столе.

Когда я добрался до Чикагской Торговой Биржи во вторник, око­ло часа дня, она выглядела, как поле битвы после тяжелых потерь. Некоторые трейдеры сбежали, чтобы никогда больше не возвра­щаться. Многие были выдернуты своими клиринговыми фирмами, потому что не имели достаточно денег на торговых счетах для по­крытия потенциально шестизначных убытков. Лучшие из выжив­ших настолько испугались, что держались подальше, пока дым не развеется. Те, кто остался, выглядели тяжело контуженными.

"Вам следовало быть здесь, Льюис, — бросил мне один из трей­деров. — В понедельник вы бы сделали 5 миллионов".

Другой трейдер остановил меня по пути в яму S&P. "Клянусь Бо­гом, ты бы сделал 5 миллионов долларов, — сказал он. Это было не­вероятно".

Пять миллионов - всякий раз, когда мне встречался кто-нибудь, я слышал это число. Я бы сделал $5 миллионов в понедельник. Это было не то, что я хотел услышать.

Я сделал $500 000 во вторник, когда рынок рванул в обратную сторону примерно на 350 пунктов. Среда стала новым сумасшед­шим, волатильным днем в яме, и я получил чистыми еще 500 000 долларов. Волатильные дни предоставляют огромные возможнос­ти для таких дэйтрейдеров, как я. Чем больше движений на рынке происходит в течение дня - повышений или падений, проверок уровней поддержки и прорывов через уровни сопротивления, тем больше потенциал прибыли. Но волатильный рынок немного по­хож на серфинг. Когда вы все контролируете, это превосходная прогулка, но если вы теряете свою концентрацию и дисциплину, все очень быстро становится весьма рискованным. К счастью, я обладаю такой способностью. Чем сумасшедшее становится ры­нок, тем я более сосредоточен. Эта способность помогла мне во времена кризиса — личного и профессионального. Когда мир во­круг меня начинает сходить с ума, я становлюсь рассудительнее. Чем более диким становится рынок, тем дисциплинированнее я.

Затем настало утро вторника. Торговая яма имеет настроение, отражающее мысли, предчувствия, опасения, надежды и преду­беждения людей, находящихся в ней. Когда на рынке негативные известия, яма похожа на неустойчивое судно, которое может вот я потерял как минимум 1 250 000 долларов потенциальной прибы­ли. По факту, я сделал 250 000 долларов на опционах, которые счи­тал бесполезными. Во время краха 1987 года я сделал хорошие деньги - но многое оставил на столе.

Когда я добрался до Чикагской Торговой Биржи во вторник, око­ло часа дня, она выглядела, как поле битвы после тяжелых потерь. Некоторые трейдеры сбежали, чтобы никогда больше не возвра­щаться. Многие были выдернуты своими клиринговыми фирмами, потому что не имели достаточно денег на торговых счетах для по­крытия потенциально шестизначных убытков. Лучшие из выжив­ших настолько испугались, что держались подальше, пока дым не развеется. Те, кто остался, выглядели тяжело контуженными.

"Вам следовало быть здесь, Льюис, - бросил мне один из трей­деров. — В понедельник вы бы сделали 5 миллионов".

Другой трейдер остановил меня по пути в яму S&P. "Клянусь Бо­гом, ты бы сделал 5 миллионов долларов, - сказал он. Это было не­вероятно".

Пять миллионов - всякий раз, когда мне встречался кто-нибудь, я слышал это число. Я бы сделал $5 миллионов в понедельник. Это было не то, что я хотел услышать.

Я сделал $500 000 во вторник, когда рынок рванул в обратную сторону примерно на 350 пунктов. Среда стала новым сумасшед­шим, волатильным днем в яме, и я получил чистыми еще 500 000 долларов. Волатильные дни предоставляют огромные возможнос­ти для таких дэйтрейдеров, как я. Чем больше движений на рынке происходит в течение дня — повышений или падений, проверок уровней поддержки и прорывов через уровни сопротивления, тем больше потенциал прибыли. Но волатильный рынок немного по­хож на серфинг. Когда вы все контролируете, это превосходная прогулка, но если вы теряете свою концентрацию и дисциплину, все очень быстро становится весьма рискованным. К счастью, я обладаю такой способностью. Чем сумасшедшее становится ры­нок, тем я более сосредоточен. Эта способность помогла мне во времена кризиса - личного и профессионального. Когда мир во­круг меня начинает сходить с ума, я становлюсь рассудительнее. Чем более диким становится рынок, тем дисциплинированнее я.

Затем настало утро вторника. Торговая яма имеет настроение, отражающее мысли, предчувствия, опасения, надежды и преду­беждения людей, находящихся в ней. Когда на рынке негативные известия, яма похожа на неустойчивое судно, которое может вот-вот опрокинуться. Вы знаете, что скоро пойдете ко дну. В дни по­вышения рынка вы чувствуете оптимизм, когда он проверяет ста­рые максимумы, ждете достаточного импульса, резкого и быстрого падения цен после подъема. Познание настроения рынка приходит с практикой, когда в яме изо дня в день, как это происходило со мной, с того момента как я впервые появился на бирже в качестве посыльного в 1981 году. Я так развил инстинкт, что стал прислуши­ваться к своей интуиции, как я прислушиваюсь к своему разуму. Иногда я делал ошибки, в последнюю секунду все понимал, но бы­ло уже поздно. Как и большинство ветеранов трейдинга, я научил­ся доверять способности, подобной шестому чувству, когда дело касается ощущения рынка.

Во вторник после краха в воздухе определенно что-то чувствова­лось. Когда я прошел в яму S&P за несколько минут до звонка об открытии, то заметил, что брокеры, заполнявшие клиентские при­казы, выглядели нервными и нетерпеливыми. Я сам работал ордер-филлером1 четыре года до того, как начал торговать исключитель­но за свой собственный счет. Я хорошо помню нервное ожидание, когда необходимо исполнить крупный приказ по открытию. Имен­но это я увидел в яме в то утро, беспокойные, торопливые движе­ния и нервно бегающие глаза трейдеров. Это - продавцы, сразу ре­шил я. Спустя день (после исторического падения в понедельник) и следующие за ним двумя днями высокой волатильности (во втор­ник и в среду) продавцы вернулись на рынок.

Непосредственно перед открытием рынка брокерам позволяют объявлять свои биды и оффера2, которые задают тон к открытию торгов. Тем утром один брокер объявил предложение о продаже S&P на 400 пунктов ниже. Затем другой брокер из Shearson повы­сил напряжение, предложив продажу на 1 000 пунктов ниже. В те дни яма S&P не имела торговых лимитов. Сейчас они там введены, чтобы контролировать — как далеко и насколько быстро могут упасть фьючерсы на S&P. Эти предохранительные лимиты действу­ют как тормоз, замедляя резкое падение цен. Но в те дни рынок взлетал и падал исключительно по прихоти брокеров, исполняю­щих на полу заявки клиентов.

После проявления готовности брокера из Shearson сделать пред­ложение на 600 пунктов ниже первого брокера меня заинтригова­ло, насколько далеко вниз готов идти сегодняшний рынок. "Я ни­же на 2 000 пунктов!" — громко закричал я в яму.

Брокер из Shearson не колебался. "Я ниже на 3 000 пунктов!" — прокричал он в ответ.

Вот черт! - подумал я. Рынок снизился уже на 3 000 пунктов, а мы даже не начали торговать. Чтобы представить эту ситуацию, следует сказать, что в те дни рост или падение на 400 или 500 пунк­тов было значительным движением.

"4 000 ниже!" — завопил я.

"5 000 ниже!" - нанес встречный удар брокер из Shearson.

Таким образом, S&Р-фьючерсы открылись на 5 600 пунктов ни­же. Это было свободное падение, но, как подсказывал мне ин­стинкт, мы оказались близко ко дну. "Покупаю!" — крикнул я бро­керу из Shearson через яму, когда трейдер, стоящий впереди, схва­тил меня за руку.

"Льюис! Я продам тебе 150!"

"Покупаю!" — крикнул я в ответ.

Я быстро нацарапал сделку на своей карточке и поднял глаза.

Спустя секунду другой брокер поймал мой взгляд. "Я продаю 300", — сказал он мне.

"Не могу", — просигналил я в ответ. Я только что купил 150 кон­трактов и не был уверен, что в состоянии переварить риск еще 300 контрактов на рынке, который так легко может обрушиться или дать откат.

Две секунды спустя трейдер на другой стороне ямы привлек мое внимание. Комбинируя сигналы руками с усиленными движения­ми губ, он спросил меня: "Что ты делаешь?"

"Продаю", — ответил я.

"Покупаю", — просигналил он в ответ.

Я предложил те самые 150 контрактов, купленные менее чем за полминуты до этого — на 2 000 пунктов выше той цены, по которой купил их сам. Я сделал 1300 000 долларов на одной сделке. Но я так­же знал, что купи еще 300 контрактов, моя прибыль составила бы круглую сумму в 5 миллионов. Но я не мог оглядываться. Я достиг своего внутреннего предела риска. Я сделал несколько мелких про­даж, получив чистыми еще 40 000 или 50 000 долларов. Затем мне все надоело. Я передал последнюю торговую карточку своему клер­ку, вышел из ямы, пошел в ванную, и меня вывернуло наизнанку.

Я ополоснул лицо холодной водой и посмотрел на свое отраже­ние в зеркале. Красные капилляры выступили на моих воспален­ных голубых глазах, а кожа выглядела серой. Я запустил руки в свои светлые волосы, коротко постриженные, как в дни, когда играл в футбол в колледже. Моя голова закружилась, когда я осознал гран­диозность той задачи, с которой только что справился и которую мое "я" только начинало постигать. Мне было 30 лет, и я сделал миллион долларов меньше, чем за минуту. Но я чувствовал вкус желчи у задней стенки гортани и знал, что это мои внутренности говорят мне — все легко могло сложиться сегодня совсем по-друго­му и меня выворачивало бы в ванной совсем по иной причине. Ес­ли бы рынок повернулся против меня, я был бы уничтожен.

Трейдинг поднимает на самые большие высоты и опускает на са­мое дно как никакая другая профессия, и я вкусил обе крайности. За 18 лет, что я простоял в яме S&P на "Мерк"3, прошли годы прав­ления Рейгана, война в Персидском заливе, государственный пе­реворот в России, наблюдались самый долгий бычий забег в исто­рии рынка и азиатский финансовый кризис. Так или иначе, я буду торговать S&Р-фьючерсами долгое время, приходя на пол биржи или по электронным каналам, из Чикаго или откуда угодно. Это не имеет значения. Я буду на этом рынке и во время любых событий, что бы ни грянуло в следующий раз. Я поднимал в среднем семи­значные числа за год, торгуя только своими деньгами. Я принимаю на себя риск, не подходящий для сомневающихся, неуверенных или малодушных, и получаю за это вознаграждение как результат терпения, дисциплины и стремления к победе.

Успех принес мне долю хороших времен. И я выдержал свою до­лю тяжелых периодов. Но только здесь вы получаете удовольствие во время полосы везения, пока она длится, как и в случае, когда сидите при деньгах за столом азартной игры в кости. Есть и другие правила, по которым я живу — что-то вроде личного кодекса, кото­рый я выковал или который выкован во мне за прошедшие годы. Никогда не теряйте своей сосредоточенности, своей дисциплины или самоконтроля и никогда не забывайте, кто вы.

Я прошел большой путь от Тэйлор стрит на Новой Западной Стороне в Чикаго, где итальянский звучит так же часто, как и анг­лийский, а ловкие уличные мальчишки играют в салки на тротуа­рах и в переулках. Я далеко ушел от старого окружения, где почти каждый занимался каким-нибудь видом рэкета и, когда это пере­ходило в азартные игры и подпольные лотереи, каждый знал каж­дого, кто был в игре. Я почти обуздал свою горячность, никогда не позволявшую мне легко побеждать в борьбе, заменив ее на более холодную голову стратега. Я прошел долгий путь, но не забыл, где я родился в апреле 1957 года. Я не потерял сердце и нервы борца, психологическую и физическую стойкость к ударам, которые по­могли мне добиться успеха. Эти качества дали мне силу выдержать все — начиная с расследования ФБР и заканчивая мучительным разводом — и при этом не потерять свою сосредоточенность. Я стал тем, кто я есть, назло своему прошлому и благодаря ему.

Теперь, когда я пишу, мне 41 год, и 18 лет я посвятил профессии, в которой большинство разорялись, проигрывали или сгорали все­го за несколько лет. Я больше не стою на полу биржи от звонка до звонка как в старые времена. Я оставил эти долгие выматывающие дни молодым начинающим трейдерам. Я покидаю яму не потому, что не хватает выносливости, чтобы быть игроком, а из-за того, что игра изменилась. Я вышел на новую арену как фондовый менед­жер, что требует моих способностей трейдера и моей сосредоточен­ности и дисциплины.

В течение долгих лет я стойко выдерживал тяжелые времена и извлекал пользу в хорошие. В течение почти двух десятилетий моя скаковая дорожка занимала пятачок примерно в один фут на вто­ром уровне торговой ямы. Мой брат Джоуи, которого я считаю на сегодня крупнейшим трейдером фьючерсов на S&P, стоит слева от меня. Заглядывая в яму, где сотни трейдеров, брокеров и клерков роятся, как пчелы в улье, я вижу новые лица. Они торгуют какое-то время, затем уходят. На полу осталась только горстка парней, торгующих так же долго, как и я. Мы приветствуем друг друга кив­ком или взмахом руки как ветераны какой-то иностранной войны.

Я видел все — конец двойной торговли, которая когда-то позво­ляла брокерам торговать для себя и исполнять приказы для клиен­тов, и наступление электронного трейдинга, угрожающего превра­тить трейдеров на полу в вымирающий вид. Я хорошо помню дол­гую болезненную операцию на Мерк и родственной ей бирже, Чи­кагской Торговой Палате4, когда ФБР пыталось поймать трейдеров на незаконной деятельности, подозревая их в совершении неле­гальных сделок. Раскрыли несколько незначительных нарушений, но большинство трейдеров оказались чисты. И нам пришлось столкнуться с некоторыми из крупнейших и, по идее, лучших в фи­нансовом мире фигур.

Взять, к примеру, случай, когда Джордж Сорос вслед за Крахом 1987 года выдал то, что равносильно подаче группового иска про­тив ямы S&P. Потребовался всего день, чтобы поползли слухи о том, кто стоял за всеми крупными продажами во вторник после краха. Брокеры Shearson исполняли приказы на продажу для бир­жевого спекулянта и фондового менеджера Джорджа Сороса. Но приказ Сороса, как мы узнали, был на 2500 контрактов. Менеджер стола каким-то образом зарегистрировал приказ дважды. Shearson ошибочно продала 5000 контрактов вместо 2500. По слухам, поте­ри на той продаже составили около 60 миллионов долларов.

Это было в начале 1988 года, когда адвокат Сороса официально допрашивал меня. Я был вызван в конференц-зал шикарной адво­катской конторы, где меня ждала группа адвокатов в строгих тем­ных костюмах.

"Вы имеете право на присутствие адвоката", — сообщил мне один из юристов Сороса.

"Мне не нужен адвокат. Просто спросите у меня, что вы хотите узнать".

Они спрашивали у меня каждую мелочь, начиная с того, где я стоял в яме, и заканчивая, как долго я был брокером на полу, преж­де чем стать трейдером. Затем они уделили внимание бизнесу. Им хотелось знать, не раскрыли ли мне брокеры Shearson каким-либо образом содержание приказа перед открытием рынка.

"Нет", - твердо ответил я.

"Почему же вы продавали?"

"Потому что мне показалось, что в тот момент на рынке было значительно больше продавцов, чем покупателей", — ответил я.

При открытом выкрике сделки заключались на основании луч­ших цен спроса и предложения. В то утро во вторник я имел все права делать оффера по любым ценам, пока не получу покупателя. "Всякий раз, когда я предлагал, — продолжал я, брокеры опускали свои офферы еще ниже".

"И при этом не было раскрытия клиентского приказа?" — нажи­мали адвокаты.

"Нет, не было. Послушайте, я заплатил 150 000 долларов за свое место на бирже, чтобы знать первым, что делается на рынке и ви­деть, кто и что делает. Кто угодно легко может сделать то же, что и я — купить место и следить за рынком".

Адвокаты сделали паузу. Я увидел, что работающий на запись магнитофон совершил один полный цикл. "Каково было ваше на­мерение?" — спросили они меня.

"Я был готов купить у Shearson. Но я не сделал этого. Я купил 150 контрактов у другого трейдера". По выражению лиц адвокатов я догадался, что это утверждение было для них новостью. Явно кто-то не выполнил своей домашней работы.

Сбор показаний вскоре закончился, а иск против брокеров на полу и трейдеров в конечном счете сняли. В самом конце еще со­хранялся спор между Соросом и Shearson. Еще годы циркулирова­ли теории о том, что предположительно вызвало Крах. Некоторые возлагали вину на компьютеризованные программы продаж, запу­стивших широкомасштабную распродажу акций. Другие направ­ляли обличающий перст на саму S&Р-яму, заявляя, что слабость фьючерсов вызвана сбросом акций. Какая бы ни была причина, но следствием Краха стали астрономические маржин-коллы5 по фон­довым портфелям. Чтобы продолжать торговать, брокерским до­мам пришлось взять на себя вину за потерянные миллиарды долла­ров, и ФРС прибегла к помощи Уолл-стрита.

Поскольку почва под самим Уолл-стритом ходила ходуном, Чи­кагская Торговая Биржа устояла. Специалисты Нью-Йоркской Фондовой Биржи оставили некоторое количество акций закрыты­ми для торговли на два-три дня после Краха, сказав, что необходи­мо подождать, пока они получат приказы на покупку. Яму S&P за­крыли всего на несколько часов во вторник после Краха. Любой, кто находился в короткой позиции по контракту S&P, оказался пе­ред лицом 40-пунктного дисконта по отношению к наличному рынку. Чтобы компенсировать этот риск, трейдеры обратились к Index Major Market — синтетическому индексу курсов акций 20 ве­дущих американских корпораций. Этот "макси"-контракт, торгуе­мый на Чикагской Торговой Палате (СВОТ) в то время, не полно­стью соответствовал S&P, но был достаточно близок к нему. Когда S&Р-фьючерсы закрыли, "макси" шел с 80-пунктным дисконтом к наличному рынку. К тому времени, когда S&P были вновь открыты, "макси" шел уже с 80-пунктной премией, ставшей топливом для ралли фьючерсов на S&P. Анализируя события периода Краха в по­следующие дни, я уверился, что "макси" и разворот S&P помогли воспрепятствовать падению акций, и предотвратили переход серьез­ного краха в еще более катастрофический. Они также способствовали изменению настроения рынка, и программная тор­говля переключилась с крупных продаж на покупки.

За это время инцидент с Соросом постепенно исчез из разгово­ров в яме, хотя мы еще даже сегодня временами подшучиваем над парнем — менеджером стола Shearson в тот день. "Не хочешь про­дать 5 000?" — дразним мы его. Что до меня, то я продолжаю агрес­сивно заниматься трейдингом, как всегда. Трейдинг — это моя жизнь, мой бизнес. То, что я делаю, чтобы самореализоваться.

Канал Си-эн-би-си когда-то сообщал обо мне как о крупнейшем и лучшем трейдере в яме S&P. Я принимаю этот комплимент. Я знаю, что я среди лучших, когда дело касается определения рыноч­ных уровней поддержки и сопротивления, умения интерпретиро­вать поток приказов на пол и предвидеть, как рынок отреагирует на очередные судороги или чесотку Федеральной Резервной Систе­мы. Но это только часть моей истории. Что сделало меня успеш­ным трейдером, так это то, откуда я пришел; прошлое, над кото­рым я не просто возвысился, но с которым я пришел к соглаше­нию. Я мужчина, принадлежащий самому себе, но я также сын То­ни Борселино. В этом смысле я продукт его надежд и мечтаний, связанных с моим будущим.

Жизнь моего отца, если смотреть поверхностно, очень сильно отличалась от моей. Он действовал в другом мире, которого, по су­ти, стоило избегать. Но он сделал выбор, исходя из доступных ему вариантов. Все, что он делал, было для нас, его семьи, чтобы обес­печить нам лучшую жизнь, чем была у него. Я слышал это не один, а миллион раз: "Я делаю то, что я делаю, чтобы тебе не пришлось делать это". Эти слова эхом отзываются в моей памяти.

Моя история, как вы видите, наследие моего отца. Я не могу ана­лизировать свою жизнь без объяснения его жизни. Я вижу уровень достигнутого нами успеха, и знаю, нам нужно благодарить за это папу — но не за то, за что могли бы подумать люди. Я слышал, буд­то мой отец, по общему мнению, оставил нам с Джоуи большую сумму наличных, которую мы использовали для вложения, чтобы торговать на Мерк. И в этом, как гласят слухи, ответ на то, почему мы с Джоуи столь успешны. Правда в том, что когда отец умер, де­нег не было.

Иногда я шучу с парнями в яме. Я говорю: "Что твой отец оста­вил тебе — 15 долларов или 20 миллионов? Мой отец оставил нам с Джоуи лыжную маску, пистолет и записку, в которой сказано; "Идите, зарабатывайте. И заботьтесь о вашей матери". Это все, что мы получили.

Мое прошлое — не секрет для моих приятелей-трейдеров, хотя никто из них никогда не спрашивал меня об этом. На самом деле я подозреваю, что большинство из них боялись даже затрагивать эту тему, чтобы не обидеть меня и не столкнуться с моей вспыльчиво­стью. В результате, многие трейдеры иногда обращались со мной так, как если бы они чувствовали себя не вполне удобно. Чтобы противостоять этому, я иногда шучу по поводу своего детства. Я рассказываю историю про "лыжную маску", которая одним людям придает больше непринужденности, а других несколько потрясает.

Но правда и в том, что отец оставил нам не только лыжную мас­ку и пистолет. Он бы считал, что проиграл, если бы нам когда-ли­бо пришло в голову пойти по его стопам, когда он стал зарабаты­вать на жизнь вполне определенным путем. Мой отец был водите­лем грузовика — легальным — в течение 17 лет. Если кое-что "сва­ливалось с грузовика", он делал немножко денег на стороне. Затем пришел соблазн, шанс на большую удачу. Дороги назад не было.

Наследство, которое мой отец оставил нам с Джоуи, стоило больше миллионов, и его хватит на более долгое время, чем пая в трастовом фонде. Он оставил нам честность, уверенность в себе, ум, силу, умение держать удар и способность стоять на собствен­ных ногах. Он воспитывал нас мужчинами, даже когда мы были маленькими мальчиками. И он любил нас. Без условий. Без вопро­сов. Непреложно. Его любовь к нам и его вера, что мы сможем до­биться всего, что выберем в качестве своей цели, создали фунда­мент нашего успеха.

Однажды я играл в карты с Майклом Джорданом. Подобное по­ведение обычно привлекает внимание. Но это правда. Мы расслаб­лялись в частном пригородном клубе после турнира по гольфу, в котором участвовали высшие должностные лица нескольких чи­кагских корпораций, несколько спортивных знаменитостей и та­ких независимых бизнесменов, как я. Мы сидели вокруг стола, ку­рили сигары и выпивали. Кто-то вытащил карточный стол, и мы разыграли несколько дружеских партий в джин-ремик. В тот вечер я понял, что Майкл Джордан и за деньги никогда не играл в эту карточную игру, я тоже. Мы вышли из другого мира, в корне отли­чающегося от мира людей, с которыми мы общались в тот вечер. Безусловно, они были великолепными парнями, но я знаю, кто я и откуда пришел. И не имеет значения, какой клуб я посещаю, кого я знаю и сколько денег я зарабатываю, я никогда не смогу полностью смешаться с этой толпой. Это мой выбор, я есть и всегда буду человеком, стоящим отдельно.

Я голубоглазый блондин, получивший образование в колледже и могу перевоплощаться в другую личность или индивидуальность, как только я облачаюсь в рубашку для гольфа или деловой костюм, но не это главное. Я не могу отрицать влияния воспитания на мой характер и определенно знаю, чего я никогда не стал бы делать. Я американец итальянского происхождения, и горжусь традициями своего рода и моей этнической принадлежностью. Мой дед Луид­жи Борселино эмигрировал из Сицилии и перебивался во времена Сухого закона, зарабатывая на жизнь бутлеггерством. Затем он и двое его братьев основали в Чикаго первую фабрику по производ­ству спагетти, а также бизнес по импорту оливкового масла.

Мои дедушка с бабушкой по отцовской линии имели четырех де­тей. Старший сын Норф родился в Италии, где провел первые де­вять лет жизни с матерью уже после того, как его отец эмигрировал в Соединенные Штаты. Когда Норф, наконец, приехал сюда, он совсем не помнил своего отца и знал его только по рассказам мате­ри. Первую встречу с отцом омрачил розыгрыш, жертвой которого стал Норф. На все последующие 70 лет это стало семейной шуткой. Кто-то отозвал Норфа в сторону и сказал ему по-итальянски, что его отец, который был ростом самое большее пять футов, теперь за­вел новое английское имя и любит, когда его так называют. Тогда Норф улыбнулся своему отцу впервые с тех пор, как был младен­цем, и громко произнес фразу на английском, заученную всего ми­нуту назад: "Привет, Коротышка!" Он так и не понял, почему отец сразу его отшлепал, как только увидел.

Следующей после Норфа родилась Луиза, потом мой отец Тони, затем и Джозефин, которую все называли "Джози". Моя мать Фло­ренс, или "Тутси", как ее называли, тоже была итальянского про­исхождения и имела много братьев и сестер: Сэмми, Кэролайн, Фрэнк, Антуанетт (ее все называли "Пышка") и Тина. Как с отцов­ской, так и материнской стороны мы остаемся крепко сплоченной группой тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер. Мы всегда вместе, помогая друг другу в трудные времена и находя по­воды совместно праздновать все события. В моем понимании это и есть почва, взрастившая обычаи италоамериканцев. Я вырос с по­ниманием, что не существует жертвы, которую ты не мог бы при­нести для своих родителей, своих детей и своих братьев и сестер. Я помню случай, произошедший, когда мои родители были молодоженами и жили в квартире этажом выше родителей моего отца. Па­па так волновался, что его мать, у которой были шумы в сердце, может получить инфаркт во время подъема по лестнице, что он но­сил ее наверх на три пролета каждый день.

В итальянской семье все ответственны друг за друга. Это означа­ет, что если у кого-то проблема, проблема у всех. Начинаются теле­фонные звонки из одного дома в другой, которые будут до тех пор, пока проблема не прояснится и не будет найдено решение. Когда я был ребенком, этим решением обычно был мой отец. Он был про­тотипом "Поставщика Решений" как люди называют сейчас свои приборы для поиска неисправностей в программном обеспечении. Хотя он даже не был старшим в семье, но к нему все обращались за помощью и советом. Я был бы сейчас миллиардером, если бы от­кладывал по доллару всякий раз, когда слышал слова отца: "Не беспокойся об этом. Я обо всем позабочусь".

Отец был сильным человеком, обладающим железной волей и стальными нервами, но он мог быть нежным и сострадательным, великодушным и веселым. Его любили все, кто хорошо знал. Я вспомнил об этом в апреле прошлого года, когда мы с моей женой Джулией и семерыми детьми ездили в Лас-Вегас отпраздновать мой 41-й день рождения. Когда мы выходили из "Цезарь-Паласа" в ночной город, водитель одного из припаркованных у обочины лимузинов спросил меня:

"Вы мистер Борселино?"

"Да, — ответил я, полагая, что водитель собирается свериться с заявкой на заказ.

"Вы сын Тони?" — спросил он, причем голос его смягчился.

Я был шокирован упоминанием имени моего отца после всех этих лет. "Да, я Льюис Борселино".

Водитель потряс головой и улыбнулся. "Господи, сын Тони. Ты выглядишь прямо как он. Он был лучшим парнем в мире".

Вы помните старое выражение: "И среди воров порой встреча­ются благородные люди". Это буквально про моего отца. Он нару­шал закон, обворовывая компании, вверяющие груз в его руки. Но он бы никогда не ограбил и не обворовал человека. Я не буду вда­ваться в тонкости, защищая дела моего отца. Это незаконно и не­правильно. Мне не нравится чем он занимался, и я не одобряю это­го. Мой отец вполне мог бы зарабатывать на жизнь законным биз­несом, полагаясь на природный ум и врожденную смелость, орга­низовав собственное дело. Я огорчен, что он не сделал этого, что он так и не увидел наших успехов и своих внуков, и что моя мать бы­ла вдовой почти 20 лет, став ею в 43 года.

Но я люблю отца, невзирая на выбранный им путь. Это был че­ловек, горячо любивший свою семью. Он перевез нас из старых ок­раин в фешенебельные районы, чтобы дать нам лучший шанс. Он изменил стиль нашей жизни, он не мог себе позволить содержать нас "не на уровне", и заплатил свою цену за участие в "неправиль­ной" структуре. Я никогда не забуду этого. Он только хотел, чтобы мы имели жизнь лучшую, чем имел он.



следующая страница >>