microbik.ru
1 2 ... 17 18
Ряд наших художников романтического периода начинает Кипренский - сын крепостного и, несмотря на это, по художественной своей натуре один из самых удивительных аристократов русского искусства. Разумеется, облик Кипренского не так ясен, ярок и значителен, как личности современных ему и однородных с ним французских мастеров. Но все же стихийное, чисто вкусовое влечение Кипренского к некоторым особенностям того, что называется общепринятым термином романтизма, было непреоборимо. Его не сумели обуздать ни Академия, ни даже наше тупое в вопросах искусства чиновничье общество. Несмотря на примеры Угрюмова, Егорова и Шебуева, Кипренский более обращал внимание на древних колористов, нежели на холодные белые гипсы. Для него краска была главным, рисунок, линии - второстепенным. Но все же воспитание - вторая натура. Академия привила ему вместе с практическим знанием рисунка и теоретическое поклонение ему. Это соединение естественного влечения к краске со школьным знанием могло бы дать самый счастливый результат - настоящего, великого мастера, если бы только Кипренский знал, что ему делать.

о. кипренский. портрет г-жи вилло (пастель). собрание е. г. шварца в с.-петербурге



О. Кипренский. Портрет г-жи Вилло (пастель). Собрание Е. Г. Шварца в С.-Петербурге

Все несчастье его именно в том, что он, обладавший колоссальным умением, не знал, куда приложить это умение. Вот почему лучшее, наиболее вдохновенное и яркое из того, что им написано, - это опять портреты. В них тема была ему даваема самой натурой, и в них, как оно ни странно, он был более свободен, нежели в "свободных" композициях, к которым академическое воспитание принуждало его подходить с целым запасом отживших, мертвенных идей и шаблонов. Вполне естественно, что лучшие, наиболее прекрасные из его портретов были его автопортреты, где он не был стеснен требованиями заказчиков и мог вполне предаться своим колористическим влечениям. Таких автопортретов целая масса, и ни один не похож на другой - явное доказательство, что Кипренского, подобно Рембрандту, не интересовало сходство, а лишь красочный эффект. Наиболее любопытные из этих собственных портретов - два в собрании Е. Г. Шварца, происходящие из собрания мецената и приятеля всей группы художников начала XIX века Томилова. Сумрачный зеленоватый тон, резкое освещение с глубокими тенями, придающими простодушному лицу Кипренского загадочный и фатальный вид, увлечение жирным и сочным письмом, несколько небрежный рисунок - все это выдает, что автора не трогали ясность и прозрачность винкельмановских теорий.

о.а. кипренский. портрет с.а. авдулиной, жены генерал-майора а.н. авдулина 1822 (23?)



О.А. Кипренский. Портрет С.А. Авдулиной, жены генерал-майора А.Н. Авдулина 1822 (23?)

Во всех прочих портретах Кипренский (вероятно, в угоду заказчикам) степеннее, но все же всегда полон жизни и страстного отношения к делу. За исключением его последних произведений, Кипренский никогда не бывал скучным. В портрете Дениса Давыдова, в многочисленных бесподобных рисунках, изображающих героев Отечественной войны, живет яркое отражение той бурной и красивой эпохи. В дамских портретах он умел передать несколько деланную нежность и тонкую поэтичность читательниц Карамзина и г-жи Радклиф. Даже портретам сановников, почтенных тузов, облаченных в строгие сюртуки и подпертых огромными жабо, Кипренский придавал посредством великолепного подбора красок какую-то приятную мягкость и большой художественный интерес. К сожалению, с Кипренским случилось обратное тому, что случалось с однородными с ним западными мастерами. Он начал со смелых и жизненных произведений и мало-помалу перешел к чему-то чопорному и безжизненному. Много способствовала тому и жизнь его в Италии, в Риме. Несмотря на фантастический роман его жизни, приведший его к браку со своей же приемной дочерью, Кипренский, проживая в Риме, куда он попал в первый раз в 1816, куда он вернулся в 1828 и где он умер в 1836, превратился в педантичного, иногда даже банального мастера. Рим - в самом разгаре романтизма - был все еще центр отживших уже в других странах классических теорий. Здесь, в годы создания "Ладьи Данте" Делакруа, все еще твердо верили в единственную спасительность антиков и строгой линии, и, разумеется, не схематически образованный ученик Петербургской Академии, не сын дворецкого Адама Швальбе мог пойти наперекор всей этой дисциплине. Напротив того, она забрала и его, заставила и его искать "более благородных сюжетов", нежели портреты, а в портретах игнорировать "легкомысленную краску".

Рядом с Кипренским следует назвать поляка Орловского (1777-1832), переселившегося, после целого ряда похождений, как-то: дуэли, бегства с труппой фокусников, службы рядовым солдатом и проч., в начале XIX века в Петербург и нашедшего себе здесь многочисленных покровителей и поклонников. Ученик одного из лучших французских рисовальщиков XVIII века - жившего в Варшаве Норблена де ла Гурдена, Орловский, однако, решительно порвал со связями изящного искусства фрагонаровского порядка. Он бросился на карикатуры, чудаческие выдумки, неутомимое зарисовывание всего, что только ни попадалось самого уродливого ему на глаза. Le beau - c'est le laid, кажется, было поставлено им в девиз задолго до того, как эти слова были взяты на знамя "Jeune France". Однако нельзя судить об Орловском по его картинам. Огромное большинство их - вялые этюды с натуры, исполненные с рабской подражательностью Поттеру и Вауверману, в угоду меценатам, желавшим иметь образчики живописи нашего "русского Ваувермана". Настоящий Орловский проявился только рисунках и набросках, акварелях, гуашах и пастелях. Положим, в них он очень неровен. И между ними попадаются вялые, шаблонные пейзажи, грубые и тривиальные пошады и прочее. Но если отбросить все это наносное, то найдется на невероятную массу его вещей и немало таких, в которых Орловский предстал со всеми своими увлечениями и симпатиями, во всей своей авантюристской хлесткости, не то шарлатаном, не то шутом и все же всегда истинным поэтом и художником. Здесь встретятся и карикатуры на чопорность павловских порядков, и трунение над увядшим величием века Екатерины, масса (задолго до Декана) всяких восточных типов и просто всякие штуки, исполненные самыми необычайными способами; здесь же попадутся и героические портреты деятелей александровской эпопеи, сцены из шекспировских трагедий, эффектные пейзажи, бешеные схватки и баталии. По технике многие из этих вещей выдерживают сравнение с рисунками старых мастеров. Быть может, и Орловскому помешало развернуться во всем блеске непонимание окружающего его общества, охотно прощавшего ему всякое занятное "баловство" на бумаге, но никогда бы не допустившего, что это баловство имеет серьезное, художественное значение - гораздо большее, во всяком случае, нежели всякие академические упражнения в благородном стиле или добросовестные и робкие плагиаты с голландских "кабинетных" картин.

Рядом с Кипренским называют обыкновенно еще Тропинина - действительно лучшего после Кипренского портретиста начала XIX века; однако прозвище "русского Грёза", полученное Тропининым, достаточно ясно указывает, как мало общего между этими мастерами. Тропинин (1776-1857), крепостной графа Моркова, был освобожден лишь в зрелых годах, за границей он не был, всю жизнь провел в нужде, почти в уединении, чуждаясь своей малокультурной среды и не принятый в лучшем обществе. Ученик самого неровного из русских художников - Щукина, он заимствовал у него "приятность" колорита и мягкость письма, заставляющие в Тропинине видеть наследника школы XVIII века; но Щукин не мог дать ему ни выдержки, ни твердых знаний.

С Грёзом Тропинин имеет общее как в выборе юных сентиментально-хорошеньких головок, так и в сочной, спокойной гамме красок. К несчастью, впоследствии Тропинин переменил эту манеру на жесткое и гладкое выписывание, пришедшееся, впрочем, более по вкусу его главным покровителям - московскому купечеству. Впрочем, в бытовом, костюмном отношении как раз портреты 30-х и 40-х годов имеют большое значение, а по меткости характеристик многие из них первоклассного достоинства. В своих портретах жанрового характера Тропинин имеет нечто общее с Венециановым. Его "цветочницы", "кружевницы" и прочие иллюстрации жизни "московских гризеток" полны мещанской наивности, но в то же время они не лишены характерности и трогательности, как единственные, правда, очень слабые, побеги у нас той своеобразной отрасли романтики, которая дала во Франции Беранже и Мюрже.

Кипренского и Орловского можно считать предтечами русского романтизма в живописи. Роль своего рода Делакруа сыграл в русской живописи художник следующего за ними поколения - Карл Брюллов, еще в Академии обнаруживший почти гениальные способности и еще до поездки за границу обративший на себя внимание знатоков. Положим, причислять Брюллова к истинным романтикам можно лишь с натяжкой. В нем слишком глубоко внедрились прецепты академической школы, да и по натуре он был слишком внешним и легкомысленным человеком. Однако круг затронутых им сюжетов, его собственная жизнь, прожженная им в каком-то вакхическом вихре, его порывы уйти от житейской прозы в сферу вечной славы и высоких идей, его приятельские отношения с лучшими из наших поэтов, наконец, его стихийное влечение к самым диким красочным эффектам заставляют нас считать Брюллова представителем того же течения европейского искусства, которое дало в западной живописи Жерико, Делакруа, Декана и многих других. К сожалению, огромный талант Брюллова не нашел себе полного развития в русской Академии и в русском обществе, а пребывание в Риме, чрезмерная высокомерность собственной натуры (и вследствие того недостаточно вдумчивое отношение к окружающему) лишили Брюллова возможности развиться вполне и дать истинно жизненное, всемирно значительное и вечно прекрасное творчество. Для французов показалось бы даже странным, что мы причисляем Брюллова к романтикам. Они скорее отнесли бы его к породе художников вроде Энгра или даже Делароша, Конье и Галле, так как, действительно, с этими мастерами наш "гениальный" juste-milleieu Брюллов имел слишком много общего, как в сюжетах, так и во всех своих слишком внешних технических приемах.

Карл Брюллов (1799-1852), сын виртуозного резчика екатерининских времен, рос хилым и жалким ребенком, но уже в детстве обнаружил замечательный дар к рисованию. Отец, не жалея его, усиленно развивал этот дар, заставляя маленького Карла постоянно изучать натуру, строго наказывая его за лень или ошибки. Немудрено, что, пройдя такую суровую приготовительную школу, Брюллов быстро перегнал своих сверстников в Академии и заслужил восторг всего академического ареопага. Его непосредственный наставник Андрей Иванов даже приобрел на свои трудовые деньги программу Брюллова: "Нарцисс, смотрящийся в воду" - картину еще вполне академического типа, в своей аллегоричности не лишенную даже жеманности XVIII века.

В Италии, куда его послало на свой счет только что народившееся Общество поощрения художников, Брюллов явился вполне готовым мастером, но далеко не развитым человеком. Шаблонный эстетизм, преподанный русской Академией и вмещавший в себе одинаковое поклонение как перед антиками, так и перед болонцами, заслонял от него живую действительность. Он не пошел далее того, что давали ему натурщицы Piazza di Spagna.

к. брюллов. портрет г. н. и в. а. олениных. собрание с. с. боткина



К. Брюллов. Портрет Г. Н. и В. А. Олениных. Собрание С. С. Боткина

Он не почувствовал всей глупости той розовенькой и приторной, до известной степени приятной, но и не лишенной пошлости идеализации, благодаря которой итальянская жизнь в глазах туристов исключительно представлялась как бы иллюстрацией любимых опер, канцонетт и романсов. Целый ряд его композиций из итальянской жизни по смыслу ничем не отличаются от альбомных и кипсекных банальностей, которые сотнями поставлялись специалистами по изображению "счастливой Италии". Одновременно с этим, однако, его мучили честолюбивые замыслы, и он не переставая кидался от одной темы к другой, желая заслужить возложенные на его гениальность надежды.

Лишь восемь лет после его приезда в Италию он напал на сюжет, увлекший его и позволивший ему создать это ожиданное грандиозное творение. На мысль написать "Помпею" его натолкнуло посещение развалин погибшего города и одновременно виденная им в Неаполе опера "Il ultimo giorno di Pompei" забытого ныне Пиччини. Через три года шедевр Брюллова был окончен, и, естественно, он отразил на себе все недостатки, как самого Брюллова, так в особенности его воспитания. Картина вышла чрезвычайно эффектная, полная разумной подстроенности, но театральная...

За всем тем "Последний день Помпеи" сохраняет за собой серьезное художественное значение. Резкие и холодные краски, гладкая живопись, классическая шаблонность фигур, какая-то застылость и кукольность композиции не уничтожают общего впечатления, и общее впечатление все же до сих пор сильно, хотя, разумеется, это не сила Вебера или Шуберта, а сила Мейербера или Галеви. Как-никак, но брюлловская "Помпея" хороший театральный спектакль, а grand fracas исполненный с запасом грандиозных технических знаний и с захватывающим увлечением. Положим, это увлечение было холодным увлечением честолюбца, желавшего поразить мир. Истинно горячего отношения, истинной страсти в этой красоте нечего искать, но для большой публики именно эта черта скорее могла сойти за преимущество, так как именно страстность - крик наболевшей или восхищенной души - наименее приятна для благоразумной толпы. Лучший кусок "Помпеи" - это скомканная группа ломящихся в двери рушащегося дома беглецов. В этом запутанной узле человеческих фигур, среди которых так эффектно выделяется спокойное лицо самого художника, Брюллов обнаружил такое мастерство рисунка и отчасти даже живописи, которое, пожалуй, не сыскать ни в давидовской школе, ни даже у болонцев. Какой истинный мастер жил в этом художнике, доказывают и его многочисленные эскизы к "Помпее" - все гораздо более "романтичные", нежели сама картина.

у. брюллов. потрет н.в. кукольника



У. Брюллов. Потрет Н.В. Кукольника

В Россию Брюллов вернулся триумфатором, но естественно, что художник, не освободившийся в лучшие, самые горячие свои годы от компромисса между устарелыми заветами школы и собственным влечением, не мог теперь создать что-либо более живое и прекрасное. Особенно в России, где его ожидали в глубине души равнодушное к искусству общество и в то же время почести, официальные заказы, самое головокружительное поклонение среди учеников и молодых художников. Брюллов со всеми своими недостатками был действительно первый во всем художественном мире, и эта художественная царственность поставила его в какое-то фальшивое положение, возвысила его над жизнью, отрезала ему путь к ней. Брюллов пытался было создать еще нечто более великолепное, нежели "Помпея", но его "Осада Пскова" - эта первая зарница злополучного официально-националистического течения в искусстве - осталась лишь неоконченной и нелепой какофонией самых диких красок. В куполе Исаакиевского собора он погнался было за размахом болонских мастеров, но создал лишь банальный пастиш на них. Больной от кутежей, разочарованный в собственном творчестве, Брюллов заболел сердечным недугом и умер пятидесяти двух лет на своей второй родине - в Риме. Лучшее, что осталось от Брюллова, - это, бесспорно его портреты, а также разные, к сожалению, немногочисленные этюды с натуры, пейзажи, типы, в особенности те, которые зарисованы им были во время путешествия в Малую Азию в 1835 году.



следующая страница >>