microbik.ru
  1 ... 15 16 17 18

6 – Художники-националисты.


Успех Поленовой в 1890-x годах был большой. От нее пошла вся художественно-промышленная деятельность земств, ею были вдохновлены Абрамцевская гончарная мастерская, Строгановское училище, ковровое производство г-жи Чоглоковой; она же была главной вдохновительницей других художников: Якунчиковой, Малютина, Давыдовой, Рериха, Коровина, Головина и Билибина. Однако ныне уже творчество Поленовой кажется устарелым. Ее зависимость от западного art-nouveau [модерна], чрезмерная легкость исполнения, некоторая приторность колорита, иллюстративная поверхностность и грубые промахи в рисунке слишком поражают глаз, который уже успел приглядеться к достоинствам ее произведений. Еще лучше всего прочего остаются некоторые странички ее сказок, а также ее чисто реалистические этюды, в которых выразилось нежное понимание природы.

В Малютине мало общего с Васнецовым, но бесспорно, что и он пошел вслед Васнецову в своих поисках за "истинной Россией". Сначала Малютин был трезвым и непосредственным реалистом, и лишь к середине 1890-x годов из него стал вырабатываться тот курьезный, несуразный фантаст-декоратор, который имел одно время выдающийся успех среди художников и любителей, но который так же, как и Поленова, ныне утратил значительную часть своей прелести благодаря слишком шаблонному и легкомысленному повторению одной и той же довольно убогой формулы. Страннее всего то, что Малютин-реалист был настоящим мастером. Его пейзажи, "внутренности", портреты 1880-x годов принадлежат к самым тонким вещам того времени. Вступив же в область народной фантастики, и он, почему-то, распростился с умением и чуть ли не из принципа прикинулся каким-то юродивым, беспомощным и ребяческим дилетантом.

Наивность обладает большой прелестью. Однако деланная наивность, в особенности когда она длится годами, становится чем-то весьма несносным. Мы не хотим этим сказать, что бы Малютин был комедиантом, кривлякой. Нет, трудно найти более искреннего, воодушевленного художника. Но, к сожалению, искренность его и воодушевление покоятся на недоразумении, на ереси. Когда любуешься забавной фантазией Малютина, его чувством краски, его подлинной художественностью, то берет досада, что все эти высокие достоинства искривлены и искромсаны абсолютно негодной, но глубоко внедрившейся в душу художника теорией, выставляющей принципом чисто русской эстетики грубость, бессмысленность, ребячество и поверхностность. Малютин вот уже сколько лет упорно держится этого "чисто русского" отношения к делу, русской "авоськи", национальной поговорки "тяп-ляп корабь". Недомыслие, которое иначе невозможно объяснить в таком даровитом и по природе своей тонком художнике, как общим болезненным состоянием нашей культуры.

Та же грустная черта уродует и творчество другого прекрасного московского художника - Головина. Головин, один из самых "богатых" колористов современного русского искусства, - менее самобытный, но, пожалуй, более тонкий, нежели Врубель. Любимая гамма Головина - светлая, серебристая, с чудными ударами свежей "весенней" зелени, дымчатой лазури и царственного пурпура - чарует, как нежная музыка. Но звучит эта музыка не ясными аккордами, не светлыми переливами, не в законченной форме, а каким-то стихийным, неразборчивым шумом. Искусство Головина - лишь намек на восхитительную, но укутанную пеленами красоту.


Лучше всего Головин выразился в театральных постановках. Превосходны его декорации для "Ледяного дома"; особенно же красивы, грандиозны и поэтичны декорации "Псковитянки". В прелестных "северных" тонах выдержаны и его эскизы к "Женщине с моря". Некоторые его декорации в "Волшебном зеркальце" и в "Руслане" полны той неги, того музыкального трепета, которые живут в весенние вечера в старинных садах и парках. В театральных костюмах он удивительно виртуозен и изобретателен. Щедрой рукой рассыпает он на них блеск своей колористической фантазии, с тактом изобретает сказочные покрои, комбинирует исторические формы. Однако и относительно лучших вещей Головина придется сказать, что они страдают весьма досадливыми недостатками. Головин слишком распущен; он типичный представитель "художественной богемы" в чисто русской окраске. От Головина останется весьма мало: кое-какие эскизы, две-три картины, несколько портретов. Все это отмечено подлинной художественностью, красочным блеском и тонким чутьем, но и это немногое только намеки, только обещания, сдержать которые едва ли Головин захочет.

7 – Иллюстрации к книгам.


Полным контрастом постановок Головина - являются постановки Бакста. У Головина - все эскизочная импровизация, необдуманная виртуозность, поверхностность. У Бакста, наоборот, все основано на строгом и внимательном отношении к делу. Он обдумывает каждую деталь и руководит всем ensemble'eм. Он делает самые серьезные археологические изыскания, но не губит при этом непосредственности настроения, поэзии драмы. Его постановки античных трагедий если и не так свободны и блестящи в красках, как постановки Головина, то все же могут считаться идеальными постановками, так много в них внимательной мысли, тонкого понимания поэзии. Совершенно в другом роде его постановка глупенького балета "Фея кукол", из которого Бакст создал чудную, чисто гофмановскую сказку. Сцена, где роль Бакста сводилась бы к умному и произвольному комментарию, была бы его настоящим назначением. К сожалению, однако, императорский театр не пользуется исчерпывающим образом драгоценной личностью Бакста, который не только отличный декоратор, умный, изящный костюмер, но и находчивый режиссер, полный самых свежих мыслей.

л.с. бакст. креон



Л.С. Бакст. Креон

Ярче всего, кроме сцены, Бакст выразился до сих пор в книжной иллюстрации, но, странное дело, здесь, где также требуется талант комментатора, Бакст обнаруживает большую самостоятельность и зачастую не желает подчиняться посторонней мысли: его иллюстрации редко отвечают содержанию иллюстрируемых вещей. Зато они всегда полны виртуозного умения и большой стильности. Бакст изумительный, первый после Сомова, "каллиграф" русского искусства, и вот почему лучшее, что им сделано, - это чисто орнаментальная иллюстрация, вроде заставок, виньеток, концовок. Его орнаментальная изобретательность неисчерпаема, и при твердом знании человеческой фигуры Бакст шутя справляется с самыми замысловатыми композициями. При этом дар ассимиляции у Бакста изумителен; он может до полного обмана передать любую манеру. В этом, однако, сказывается и слабость этого богато одаренного художника. Бакст не отвечает на первое требование современной индивидуалистской эстетики: он не самобытен, он скорее какой-то "болонец", виртуоз, умеющий говорить на всех языках, но не имеющий собственного стиля в выражении. Однако, принимая во внимание огромную технику его, будущее отношение к Баксту трудно предвидеть. Если времена изменятся и жажда все новых и новых индивидуальностей будет переутолена, тогда, быть может, такие художественные личности, как Бакст, такие мастера своего дела будут оценены по заслугам, не менее того, как ныне ценятся одни чудаки и оригиналы.

Эти же черты высокой культурности и изысканного умения присущи еще нескольким молодым петербургским художникам, и в них кроется существенная разница между всем петербургским художеством и московским. Характерно то, что эти петербуржцы: Сомов, Бакст, Лансере, Добужинский, Билибин и примкнувшие к ним киевляне Замирайло и Яремич почти исключительно заняты книжными украшениями. Ими внесена в затхлую атмосферу нашего книжного дела живительная струя их удивительно "категорических по призванию" талантов, и мы, благодаря им, присутствуем ныне при каком-то возрождении (если не зарождении) русской книги.

е. е. лансере. петербург при петре i-м. музей имп. александра iii



Е. Е. Лансере. Петербург при Петре I-м. Музей Имп. Александра III

Самый разносторонний среди этих художников - Лансере. Сфера его творчества очень широка. Ему удивительно удаются чисто декоративные сюжеты, исполняемые им то в каком-либо определенном старом стиле, то в манере, созданной им самим при помощи самого тонкого изучения природы. Но Лансере такой же, если не больший, мастер в иллюстрациях, в образных комментариях к мысли поэта или ученого. В этой сфере он часто достигает остроты впечатления, драматизма, распоряжения массами, исторического проникновения Менцеля. До сих пор особенно хороши его иллюстрации к "Царской охоте" Кутепова и к нашей книге "Царское Село", самого серьезного внимания заслуживают и его сцены старого Петербурга, его разнообразные виньетки в "Мире искусства" и в других изданиях Дягилева, и даже его юношеское произведение "Бретонские сказки".

8 – Петербуржцы.


Билибин - петербургская версия того же художественного течения, главной представительницей которого в Москве была Поленова; в начале своей деятельности Билибин даже подражал Поленовой, перенимал у нее как хорошее, так и дурное. Ныне, однако, Билибин стал на собственную дорогу, и хотя отправным пунктом его творчества и следует признать сказки Поленовой, однако на этом пути он уже далеко ушел от своего прототипа, и в будущем следует ожидать, что этому добросовестному и даровитому художнику удастся совершенно обособиться и создать цельные, доведенные до большого совершенства и своеобразные произведения. Покамест Билибин находится в переходном фазисе. Он мало-помалу освобождается от дилетантизма; его упорное изучение народных мотивов дает ему здоровую пищу; в то же время развивается в нем его красочность и воспитывается его техника. Еще несколько усилий, чтобы приобрести большую силу, большую драматичность, большую стилистическую цельность, чтоб освободиться от неуместного педантизма, от известной сухости в исполнении, и мы увидим в Билибине превосходного художника.

м. в. добужинский. - человек в очках



М. В. Добужинский. - Человек в очках

Рерих также петербуржец, но по всему своему складу и по своим намерениям он примыкает к В. Васнецову. По нарочитой же грубости своей техники, по характеру своего колорита, напоминающего русские пряники и ковриги, он бесспорно принадлежит к московскому толку. Рерих человек в высшей степени талантливый, но не обладающий развитым вкусом, он такой же полуварвар, как и его прототип - Васнецов. Он слишком охотно прибегает к "дешевым эффектам", уверенный в том, что в бестолочи нашей художественной жизни это может пройти незамеченным. Однако иногда ему удается подняться на значительную высоту, и иные его произведения дышат бодрым, истинно эпическим духом. Хороши также и его простые, непосредственные этюды с натуры.

н. к. рерих.



Н. К. Рерих. "Заморские гости". Собственность Его Императорского Величества Государя Императора

Из остальных петербуржцев назовем здесь: орнаментатора и пейзажиста Добужинского, скромные, но удивительно тонкие этюды которого по преимуществу изображают характерные виды Петербурга или тихие, пустынные уголки провинциальных городков; лучшего специалиста по "шрифтам", классично-строгого Яремича, который одинаково хорош как в своих типографских работах, так и в своих спокойных, благородно-серебристых пейзажах; первоклассного каллиграфа и декоратора Замирайло; гравера на дереве А. П. Остроумову, дающую в своих эстампах прелестные по мотивам, превосходно стилизованные и удивительно тонкие по краскам пейзажи; достойную последовательницу Якунчиковой в сфере "интимного пейзажа" и в поэзии детской жизни - г-жу Линдеман.

На этом же месте нужно назвать и московское отражение той же художественной формулы, главным представителем которой в Петербурге Сомов, - Борисова-Мусатова (1870-1905). Прекрасный мастер этот, избравший предметом своего нежно-ароматичного и обаятельного искусства эпоху 1840-x и 1850-x годов, при некоторой аналогии с Сомовым, шел по совершенно обособленному пути. Сомов художник интимности, изощренных драгоценностей. В Мусатове же жил темперамент "фрескиста". Весь его своеобразный и благородный стиль, его серебристые, тихие краски ожидали стен, широких поверхностей, чтобы развернуться с полной силой. Безвременная смерть похитила художника и лишила русское искусство очень крупного и нужного мастера.

в. э. борисов-мусатов. водоем. собрание в. о. гиршмана в москве



В. Э. Борисов-Мусатов. Водоем. Собрание В. О. Гиршмана в Москве

 9 – Фантасты и символисты.

Здесь приходится заключить наше исследование. На последнем же явлении русской живописи, на московских фантастах и символистах - Судейкине, П. Кузнецове, обоих Милиоти и других, мы не станем теперь останавливаться, так как личности их еще недостаточно выяснились. Одно можно сказать о них и теперь: это все люди в высокой степени талантливые, творчество которых отмечено настоящей художественностью, и весьма вероятно, что в самом близком будущем они будут наиболее видными величинами в русском искусстве. Кончая нашу книгу о русской школе живописи, пожелаем им только, чтобы они не забывали именно о школе. Образовавшиеся в период самой дикой неразберихи в вопросах искусства, лишенные каких-либо выработанных принципов, зрелых знаний и твердых намерений, они фатально должны погибнуть, если не поймут всей ереси того художественного учения, которое, смешивая в одно школу и шаблонность, проникновенное отношение к искусству и педантизм, решатся всецело отдаться "свободному вдохновению", забывая, что свобода, лишенная знаний, есть самое горькое из всех рабств.

<< предыдущая страница