microbik.ru
1


СОВРЕМЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ДИСКУРС (РАССУЖДЕНИЯ С ПРИСТРАСТИЕМ)

В докладе я постараюсь коротко ответить на два вопроса: каков современный научный текст, что в нем есть такого, чего не было или почти не было в недавнем прошлом и почему об этом позволительно говорить с пристрастием.

Приведу две цитаты, способные выполнить роль эпиграфов к предлагаемым рассуждениям: «Жизнь ученого была бы совсем счастливой, если бы ему не нужно было быть еще и писателем» (Ч.Дарвин); «…всякая наука неотделима от ученых, которые ее разрабатывают» (М. К. Мамардашвили).

Научная деятельность – одна из существенных форм социальной деятельности. Состояние науки в определенный исторический период так или иначе отражает общественное сознание и формирует его. Познавая мир в разнообразии его составляющих, выявляя системные закономерности, ученый входит в пространство ценностей мировой и национальной культуры. Соединяя свои представления с уже имеющимися, новые поколения исследователей стремятся увеличить объем научного знания, способствовать научному прогрессу.

Что мы постулируем, доказываем, что и как опровергаем, какие объяснительные процедуры применяем, какими понятиями оперируем, что приводим в качестве иллюстраций и аргументов – всё это способы познания мира, а познание всегда аксиологично и футурологично: оно определяет природу ценностей, а вместе с этим и вектор развития общества и личности.

Способы достижения объективности научного знания разнообразны, они зависят от времени, от уровня развития науки, от области научного знания и предмета исследования, от меры таланта ученого и т.д. Ряд положений, на основе которых формируется и развивается научное знание, остается незыблемым: концептуальная прочность теории, соответствие практических намерений и действий заявленным теоретическим принципам, надежность метода обработки эмпирических данных, непротиворечивость понятийного аппарата, чёткость операционального назначения и применения терминов и др.

Цель науки – познание. Теория науки и теория познания естественным образом согласованы. В добросовестном исполнении научного замысла заложено свойство «принудительной» истинности. Отсюда необходимость четкости, ясности, последовательности, логичности научных действий и самого научного стиля, признанного зафиксировать эти действия. Релятивизм научной истины не снимает ответственности за объективность научной информации любого объема и любого жанра.

Научную теорию и концепцию нельзя представить вне зависимости от языка. Когнитивная проблема под пером исследователя превращается в когнитивно-языковую. Акцентируя это положение, можно сказать, что наука как способ познания мира обусловлена языком. Процесс и результаты познания для обретения научной ценности и общественной значимости должны быть изложены определенным образом. Научный дискурс выявляет специфику научного мышления, этапы движения мысли, способы достижения обобщений и выводов. Паскаль говорил: «Мысль меняется в зависимости от слов, которые ее выражают». Одна и та же идея может стать научной, научно-популярной, дидактической, методической или художественной в зависимости от того, как она изложена. Проблема способа, стиля научного изложения – это и проблема самого мышления, ищущего адекватную форму презентации мысли. Ученый проделывает сложный путь от мировоззрения к стилю и от стиля к мировоззрению. Выдержать при этом качество стиля – это значит выдержать и качество самой мысли. Язык устанавливает пределы познания и одновременно даёт возможности для его расширения.

Эволюция научного стиля – естественное явление, но в постсоветский период изменения в научном стиле приобрели едва ли не революционный характер. Причины изменений – в изменении основ мировоззрения и состояния общественного сознания. Возможность без идеологических ограничений говорить о многообразии мира, о материальном и идеальном его измерениях стала мощным стимулом расширения сознания познающей личности.

Творческая деятельность современного учёного стала более объёмной в условиях стремительно формирующейся междисциплинарной методологии. Междисциплинарность, стимулируя рождение нового знания, расширила терминосистему, интерпретативные возможности исследователя – всё это не могло не сказаться и на языке науки. «Образ науки изменчив, и смена культурной и научной парадигмы, свидетелями и участниками которой мы являемся, изменила и ценностные критерии научного изложения», — справедливо считает Р.М.Фрумкина. Научный текст получил возможность осуществиться как событие мысли и событие стиля.

Называть все признаки хорошего стиля нет ни возможности, ни необходимости. Описание стиля путем списочного перечня его черт недостаточно даже для учебного курса стилистики. Выбор стиля и его оценка основываются на комплексной мотивации, но и в этом случае качество стиля едва ли возможно определить однозначно (вспомним слова В. Розанова о том, что стиль – это место, куда человека поцеловал Бог), но отличить, по меткому выражению одного остроумного лингвиста, живую лошадь от мертвой можно всегда.

Учёный как языковая личность проявляет себя в момент встречи с адресатом. Проблему языкового представления достигнутого знания исследователь решает одновременно с проблемой понимания этого знания адресатом. Научный стиль имеет необходимые стандарты рациональности, обязательные для совместной деятельности коммуникативных сторон. Залогом понимания является также согласованность тезаурусов – совокупности информации, которой располагают вступившие в научную коммуникацию субъекты. Движение мысли обнаруживается в условиях особой диалогичности научного изложения. Чтобы быть понятым и принятым, научный дискурс как вербализованный способ мышления, способ концептуализации знаний должен обладать выраженной коммуникативной структурой и прагматикой.

Дискурс – это всегда процедурный обмен. Дивинация как высшая степень понимания автора читателем, приводящая к эвристическому сотворчеству, достигается в условиях диалогизированного научного монолога. Диалогичность являет рождение мысли и помогает ее восприятию, так как «у человека нет внутренней суверенной территории, он весь и всегда на границе, смотря внутрь себя, он смотрит в глаза другому или глазами другого», — говорил М. Бахтин. В этом контексте понятен вывод Лакана: «Стиль – это человек, к которому мы обращаемся».

Учёный творит ментальные миры, моделируя естественную ситуацию движения смысла. Чем больше научный текст любого жанра ориентирован на воспроизведение познавательной ситуации (переход от известного к неизвестному, от общепринятого к проблемному, от предположения к мнению и знанию, от гипотез к фактам и доказательствам), тем больше возможностей у автора и читателя для коммуникативного сотрудничества. Учёный, обладающий хорошим научным стилем, не только обеспечивает в научном дискурсе свободу и полноту собственным размышлениям, но и предоставляет возможность мыслить и понимать сказанное другим.

Организуя научный нарратив в монолого-диалоговом режиме, автор словно путешествует по ментальному пространству, и это – совместное с читателем – путешествие организуется лексикой соответствующей семантики: вернемся к нашей идее, наталкиваемся на препятствия, забегая вперед, присмотримся повнимательнее, подчеркнем специально, вернемся к предыдущей формулировке и под. Автор научного текста меняет традиционный облик, становясь многореферентным: он – носитель дисциплинарного знания, субъект познания, оценки рассуждения и инициатор диалога с читателем. Известная мысль Ю.Н.Караулова о том, что за каждым текстом стоит языковая личность, имеет отношение и к современному научному тексту.

Изменение прагматической рамки научного дискурса ведет к накоплению новых жанрово-стилистических признаков языка науки как следствию и результату столкновения семантики и стилистики с прагматикой.

Накапливаются изменения и в традиционных композиционных сегментах научного текста – предисловии, вступлении, заключении. Эти сегменты все больше становятся риторически отмеченными, проявляющими автора как языковую личность, которая имеет право сочетать объективную и субъективную модальность, включать в текст рефлексивы, метакомментарий, использовать тропы и риторические приемы. Вот введение, которое украинский философ С.Б. Бураго предпосылает к своей книге «Мелодия стиха (Мир. Человек. Язык. Познание)»: «Странно было бы думать, что автор в этой книжке надеется объяснить и мир, и человека, и язык, и поэзию, то есть неким кавалерийским наскоком решить проблемы, над которыми на протяжении тысячелетий бились лучшие умы человечества. Самонадеянность такого рода достойна горькой усмешки, и автора подобного опуса – при самом добром к нему отношении – следует молча погладить по плечу, после чего вздохнуть глубоко и отойти подальше».

Судя по всему, отечественный научный дискурс стремительно догоняет европейский, отличающийся риторически проявленной персонифицированностью, большой степенью демократичности. Кроме того, научная коммуникация приобретает выраженный признак социальной коммуникации, складывающийся с оглядкой на зарождающиеся рыночные отношения.

Научный дискурс – это поток аргументации. В нем применимы все ее виды: апелляция к здравому смыслу как к знанию, соотносимому с собственным и чужим жизненным опытом; к традиции, к авторитету, к факту и т.д. При любой конфигурации аргументов в научном дискурсе должен соблюдаться ряд требований: системность аргументации, согласие тезиса с фактическим материалом, соблюдение принципа достаточного основания и др.

Аргументация – основной способ организации полемического научного дискурса. Выбор риторических приёмов психологического воздействия зависит от состояния обсуждаемой проблемы, от личности ученого и от адресата, но в любом случае научная коммуникация ограничивает возможности принуждения даже по отношению к консервативной и невосприимчивой аудитории. Утвердить научную позицию можно только с помощью искусно организованного аргументативного дискурса.

Переход от стиля мышления одной эпохи к стилю мышления другой – длительный и по-своему драматичный процесс. В наиболее бурные исторические периоды он убыстряется и обостряется, что создает напряжение в восприятии изменений и даже состояние некоторой растерянности. Может быть, и не стоит считать, что все идет к худшему, но состояние тревоги и беспокойства имеет место. Попытаемся очертить круг тревожащих проблем.

Динамика прироста знаний изменяет и расширяет теоретическую базу научных действий. Новые идеи механически не отменяют предшествующих, но встаёт проблема соотнесенности концепций и исследовательских подходов. Неумение определить, какие элементы разных теорий подходят друг к другу, дискредитирует каждую из теорий. И тогда возникает социально опасное явление – научная эклектика как результат некритического соединения внутренне не связанных взглядов и идей. Возможно, эклектика – знак освоения нового научного пространства, этап адаптации нетрадиционных подходов к традиционной системе ценностей с тем, чтобы в этом синтезе обозначить новую проблематичность. Но эклектика ведёт к фрагментарности, она мешает выделить главное, существенное и перспективное, лишает научный дискурс необходимой целостности и доказательности.

Нарушение соотношения теоретического и эмпирического в научных исследованиях также знак несовершенства научного мышления, отражающегося и в научном дискурсе. «Теория есть сокращение эмпирического обозрения» (М.К. Мамардашвили), дающее основание для таксономической систематизации сложно организованных областей действительности, их категоризации и классификации. Несоблюдение необходимого баланса между теорией и эмпирией ведет к категориальным затруднениям и огрехам, в результате чего нередко предлагаемые в научных работах классификации теряют признак иерархичности и вместо реальной системы наука получает завышенные притязания на системность.

Основным аргументом большинства работ современных молодых исследователей является цитата. О факте фиксируемого в современных научных текстах увеличения объёма цитирования, вероятно, можно говорить pro et contra. С одной стороны, вставленное в нужное место авторитетное высказывание обретает статус найденного доказательства. Высокий индекс доверия к цитированию объясняется культурологически важным фактом континуальности научного знания, которое по определению реминисцентно, и каждое отдельное исследование – от тезисов до монографии – в той или иной мере опирается на опыт и достигнутое знание предшественников. Цитата в этом случае являет диалог субъектов, научных школ, культур. Но именно в этой едва ли не глобальной реминисцентности важно соблюсти этику отношения «свое – чужое». Библейская заповедь «не укради» должна действовать и в этом пространстве отношений. «Декларировать» заимствования нужно всегда, даже когда они почти не заметны во вторичном тексте и могут быть не сразу и не всеми распознаны. Неточное или недобросовестное цитирование нарушает нравственные традиции научного сообщества. Цитирование – это соединение с другим для создания образа самого себя, и чрезмерная цитируемость может быть как знаком научной эрудиции и пиетета к предшественникам, так и знаком недоверия к собственному разуму и разумению, свидетельством боязни брать ответственность за самостоятельное решение проблемы. От притуплённости такого рода ответственности — прямой путь к компиляции и плагиату, которые ни к науке, ни к нравственности не имеют никакого отношения.

Очень часто цитирование превращается в «отклоняющийся» дискурс, так как нарушается этическое правило научной вежливости, требующее понять, что имел в виду автор цитаты, что он хотел сказать, какой системой понятий и терминологией пользовался, и только тогда, «гигиенически обезопасив себя от собственной глупости, мы можем начать понимать» (М. К. Мамардашвили). Включая цитату в текст, цитирующий берёт на себя ответственную роль интерпретатора. При этом возможны детализация, уточнение сказанного, развитие мысли и идеи через подключение нового эмпирического материала и т.д. Запрещён только необоснованный поворот цитаты в свою сторону любой ценой, использование ее в качестве аргумента к позиции, которая не принималась цитируемым автором. Вариативность толкования чужой мысли, наверное, свидетельствует о ценности научной идеи и оптимальности найденной формы ее вербального представления. Но растиражированность одного и того же цитатного аргумента порой выглядит как своеобразный «интеллектуальный гнёт» (Ю.Хабермас). Особенно опасно, если такой сотворенный по воле цитирующих авторитаризм основывается на маловыразительных, хрестоматийных, кочующих из одной работы в другую цитатах. Привычка к копированию чужих мыслей – наибольшая опасность для научной этики и для самой науки. В творческом плане копирование унизительно и бесперспективно.

Современный научный дискурс по степени цитатности и способам включения цитат в текст (дословное цитирование, редуцированное, аллюзивное и т.д.) близок к постмодернистскому тексту. У опытных учёных-полемистов при этом организуется сложный, но интересный и содержательный риторический научный дискурс, с проявленной индивидуальностью сильной языковой личности. У исследователей, не имеющих такого опыта, «монтаж» цитат заменяет саму концепцию. Привычка жить в мире готовых смыслов и готовых формулировок минимизирует язык науки и вместе с этим и научное мышление.

Никакие парадигмальные изменения в научном мышлении и знании, никакие стилистические новации не могут отменить деонтологической (связанной с предписаниями и нормами) научной этики. Эти нормы существовали, существуют и должны существовать всегда. Точность, объективность научного знания должны быть гарантированы нравственными установками ученого, его личной честностью, независимо от «причуд времени». Научная деятельность лишается своей предназначенности вне моральной сферы, и сам научный дискурс – это взаимодействие истины и этики. Между тем, научная этика если и не перестала существовать, то оказалась в наше бурное время под угрозой. Может быть, с некоторой долей преувеличения можно сказать, что старшее и молодое поколение ученых в отношении к строгим профессиональным этическим нормам оказались на разных полюсах.

В связи с научной этикой можно говорить и о качестве научных исследований. Малоприятная оценочная квалификация «провинциальная наука» основывается на одном из зафиксированных в толковом словаре значении слова «провинциальный» — ограниченность интересов и узость кругозора. Вот некоторые признаки провинциальной науки.

Науку с таким нелестным определением вершит «усредненная языковая личность» (по классификации Ю.Н. Караулова), то есть личность с недостаточным научным тезаурусом и посредственным дискурсивным мышлением. Низкий уровень компетентности ведёт к ослаблению семантического объёма понимания исследуемой проблемы и, следовательно, к методологическому ригоризму, то есть к суровому и непреклонному соблюдению уже явно устаревших правил и методов. «Мышление, плетущееся по проложенной другими колее, лишено творческого импульса и не открывает новых путей» (А.А. Ивин).

Ригоризм как жесткая, безальтернативная нормированность, которая сродни посредственности, имеет прямое отношение и к научному стилю. Ригоризм – это и замкнутость автора на монологе, неумение адресовать мысль читателю, организовывать научное повествование как проблемную познавательную ситуацию. Нериторичность научного дискурса означает осознанное или неосознанное желание автора дистанцироваться от читателя, отказавшись от обязанности убедить его в правоте своих идей и надёжности аргументов. Безликость, вялость, банальность изложения материала свидетельствуют об автоматизме и инертности мышления, а также закреплённой в научном стиле психологии конформизме.

Наука — по-своему элитарная область деятельности, и ей присущ некоторый пафос, объясняемый особым видением мира. Но притязания на значимость не равнозначно притязаниям на истинность. Преподнесение результатов исследования как бесспорных должно быть многообразно подтверждено и оправдано убедительностью аргументов. Самоуверенное невежество, огульно отвергающее все и вся на основании необоснованных обобщений малозначимых и невыверенных фактов, к науке не может иметь отношения.

В современных научных исследованиях можно наблюдать как потерю тезиса, так и потерю аргумента: предлагается аргументация, смещающая тезис, или тезис оказывается недостаточно аргументированным. При этом страдает и прагматический компонент научного дискурса, так как неубедительная аргументация снижает доверие к адресанту и дезориентирует адресата.

Вступившему на торную тропу науки нужно иметь мужество для объективной самооценки, в наиболее очевидных случаях нужно вовремя суметь сказать себе: остановись, если тебе это неинтересно и не под силу. Выйти за пределы самого себя никому не дано.

«Ученый не тот, кто занимается наукой, а тот, кто не может ею не заниматься», — говорил академик П.Л. Капица. Научная деятельность такого ученого – процесс пожизненный, пожизненна и работа над языком, стилем науки. Созидание такого рода – это, по сути, созидание самой культуры.

Современный научный перформанс нуждается в изучении с эпистемической, когнитивной, языковой и деонтологической точек зрения. Проблема количества научных публикаций стоит не столь остро, как проблема их качества. Сейчас важно понять, какие недостатки научной деятельности и ее результатов можно квалифицировать как опасные для науки, нравственности и, следовательно, для всего общества симптомы; по какому пути нужно идти, чтобы выработать соответствующую времени и задачам науки стилистико-языковую организацию материала. Стилистическое и жанровое разнообразие научного дискурса, его компрессивность и в то же время выразительность, непринуждённость и естественность тональности, оправданная уважением к гипотетическому читателю,— норма европейского научного стиля, развившегося в условиях демократического сознания. Нужна ли нам такая норма, и можем ли мы ее обеспечить уровнем филологического образования и собственным примером? Рассмотрение и решение этих вопросов касается как русистов, так и украинистов. Это наше общее поле деятельности.

В сборнике, посвященном 70-летию Ю.С.Степанова «Язык и культура. Факты и ценности» (М., 2001) есть прелюбопытная статья М. Шапиро «Язык этики или этика языка?», в которой говорится о законах языкового поведения в науке. По ходу рассуждения приводится мнение немецкого философа Фейерабенда, исповедующего лозунг: «Освободим общество от удручающей власти идеологически окаменевшей науки!». В статье «Против методологического принуждения» названный автор пишет: «Шайки интеллектуальных паразитов разрабатывают свои убогие проекты на деньги налогоплательщиков и навязывают их молодому поколению в качестве фундаментальных знаний. …Даже если в науке происходит чёрти что, она все равно развивается». Вот такой эпистемический анархизм и одновременно способный многое оправдать оптимизм. Чтобы в науке не происходило «чёрти что», нужно о многом думать и многое менять. Программы вузовских курсов стилистики, лингвистического анализа текста и многих других не менялись с советских времен. Не менялась и установка на списочное и моножанровое изучение научного функционального стиля. Между тем, изучать нужно именно научный дискурс, природа которого даёт основания формировать интерпретативное мастерство адресата и учить быть адресантом. Забота о стиле научного изложения – обязанность ученого, если понимать стиль как категорию этики, а может быть, и нравственности.

Лишних знаний не бывает. «В пределах своей профессии, - говорил В.Солоухин, — нужно уметь решать любую задачу». Умение отличать один научный жанр от другого, стилистически переключаться при решении разных научных задач также знак хорошей языковой подготовленности исследователя. Пока обращает на себя внимание жанровое однообразие местных филологических изданий – в них непростительно мало научных рецензий, остро полемических статей, информации о ведущих научных школах Украины. Есть основания говорить и о жанровых «подлогах», когда молодые учёные, опережая собственные достижения, льстят себе: хрестоматия выдается за монографию, монографией может быть названо реферативное изложение проблемы объёмом в 50-60 страниц, небольшой частноаспетный словник, громко именуемый словарем, и т.д.

Кому адресовать прогноз о формирующемся или уже сформированном неблагополучии? Вероятно, прежде всего самим себе. Мы пропускаем (или вынуждены порой пропускать по причине превышающей все европейские нормы нагрузки) компилятивные курсовые и дипломные работы, а нередко и диссертации; попустительствуем, не предавая общественной огласке, сложившемуся интернет-бизнесу, занимающемуся продажей научных работ. Невежество и дилетантизм часто оказываются защищёнными чиновничьим и нашим собственным формализмом: для чиновника главное – правильно оформленные документы, природа которых культивирует научные штампы, мы по разным причинам соглашаемся на формальное рецензирование и оппонирование.

Плохо, когда апробация научных идей и работ молодых исследователей ограничивается только своим учебным или научным учреждением, и знает о них только узкое окружение, то есть научный «сор» из избы не выносится, что ограничивает возможность критической оценки, которая призвана нечто утверждать или отвергать и тем самым способствовать поиску оптимальных научных решений.

Мягко говоря, сомнительно выглядит складывающаяся в Украине тенденция герметизировать ссылки на исследователей, имеющих отношение к изучаемой проблеме, ограничиваться упоминанием только украинских или только русских ученых. Мне доводилось быть свидетелем очевидного нарушения научной этики в пользу идеологии: основывая свою концепцию на методологии русских филологов, молодой соискатель истово ссылался только на украинских исследователей, то есть отвергал пользуясь. Вряд ли это укрепляет престиж науки.

И последнее. Глубинные мыслительные действия, их адекватная вербализация в научном дискурсе возможны лишь в том случае, если ученый творит на родном языке. Это одно из непременных условий, при котором наука и научный стиль могут стать для каждого конкретного исследователя «домом бытия духа и пространством мысли» (Ю. С. Степанов).