microbik.ru
1 2 ... 9 10

and Problems

СОЦИОЛИНГВИСТИКА

Цели, методы и проблемы

Роджер Т. Белл


BT.Batsford

LTD

London

Москва

• Международные отношения-1980

Предисловие

Шестидесятые и семидесятые годы ознаменовались бур­ным развитием социолингвистики, нового междисципли­нарного направления, возникшего на стыке языкознания и ряда смежных дисциплин — социологии, социальной психологии, этнографии. Проблемам социолингвистики посвящаются многочисленные монографии, сборники, периодические издания, в том числе международные. Они обсуждаются на специальных симпозиумах, конфе­ренциях, международных конгрессах лингвистов и со­циологов.

Интерес к социолингвистической проблематике впол­не закономерен. С одной стороны, он обусловлен потреб­ностями современного общества, испытывающего острую необходимость в научно разработанных принципах язы­ковой политики и языкового строительства, а с другой, является своеобразной реакцией на внутрилингвисти-ческую ориентацию структурного языкознания, исклю­чавшего из рассмотрения социальный контекст языка.

Социолингвистические исследования представляют интерес не только для лингвистов, но и для социологов, философов, психологов и этнографов. Вместе с тем в современной социолингвистической литературе имеется существенный пробел. До сих пор не было книги, кото­рая бы вводила широкого читателя в социолингвистичес­кую проблематику и знакомила бы его в предельно сжа­той форме с наиболее важными результатами социо­лингвистических работ, книги, которая бы сыграла роль, аналогичную той, которую в свое время сыграла работа американского лингвиста Г. Глисона, изложившего в доступной для неспециалиста форме основы дескриптив­ной лингвистики*.

Вместе с тем в такого рода введении в современную социолингвистику ощущается острая необходимость, поскольку данные многих социолингвистических иссле-

Глисон Г. Введение в дескриптивную лингвистику. М : Изд иностр лит., 1959.

дований приводятся в малодоступных для широкого чита­теля публикациях, главным образом, в материалах кон­ференций и симпозиумов, и порой нуждаются в система­тизации и обобщении.

Книга Роджера Т. Белла, преподавателя кафедры языкознания Ланкастерского университета, в значитель­ной мере восполняет этот пробел, знакомя читателя с важнейшими проблемами социолингвистики, с ее поня­тийным аппаратом, теоретическими концепциями, мето­дами анализа и перспективами. При этом, однако, сле­дует иметь в виду явно одностороннюю ориентацию этой книги, опирающейся на те направления современной социолингвистики, которые разрабатываются, главным образом, американскими и западноевропейскими (преи­мущественно английскими) учеными. Все это, несомнен­но, сказывается и на методологических позициях само­го автора, и на отборе рассматриваемых в книге вопро­сов, и на их освещении. В работе Р. Белла не нашли от­ражения многочисленные труды советских ученых и ученых социалистических стран, разрабатывающих тео­ретический аппарат и конкретные проблемы социолинг­вистики на основе марксистско-ленинской теории.

На методологических установках самого автора в значительной мере сказались воззрения основоположни­ка Лондонской школы структурного языкознания Дж Р. Фёрса и его последователей. Это находит свое проявление, в частности, в освещении эпистемологичес­кого вопроса о реальности существования лингвистичес­ких конструктов. В споре современных лингвистов по поводу экзистенциального статуса таких категорий, как «фонема», «трансформация» и др., автор усматривает аналогию спору средневековых теологов о природе «уни­версалий». Р. Белл утверждает, что большинство линг­вистов XX века придерживалось взглядов, сходных с теми, которые выдвигали средневековые платоники-реа­листы, постулировавшие объективное существование универсалий. Номиналистская же точка зрения, согласно которой универсалии — это имена вещей и, таким обра­зом, существуют лишь «после вещей», представлена, по его мнению, в работах Фёрса и его последователей. Именно к их концепции восходят, как он полагает, взгляды многих, если не всех, социолингвистов.

Разумеется, сложный вопрос об отражении в совре­менном языкознании и социолингвистике тех или иных философских течений никак не может быть сведен к

аналогии со спором между представителями двух тече­ний средневековой теологии. Но даже если усматривать в этом споре некий, пусть заведомо упрощенный, аналог борьбы двух тенденций — материалистической и идеа^-листической, то и в этом случае нет никаких оснований считать Фёрса чуть ли не основоположником материа­листической тенденции в современном языкознании, а работы подавляющего большинства современных линг-/ вистов безоговорочно отождествлять с идеалистической концепцией средневековых реалистов.

Для ознакомления с позицией советских ученых по многим из тех проблем, которые освещаются в книге Р. Белла, читателю следует обратиться к книге А. Д. Швейцера и Л. Б. Никольского «Введение в со­циолингвистику» (М.: Высш. школа, 1978), в которой с позиций марксистской социологии излагаются теоре­тические основы современной социолингвистики. Для бо­лее углубленного ознакомления с достижениями совет­ских' социолингвистов могут быть рекомендованы такие работы, как: В. А. Аврорин. «Проблемы изучения функ­циональной стороны языка (К вопросу о предмете со­циолингвистики)» (Л.: Наука, 1975), Л. Б. Никольский. «Синхронная социолингвистика (Теория и проблемы)» (М.: Наука, 1976); А. Д. Швейцер. «Современная социо­лингвистика. Теория, проблемы, методы» (М.: Наука, 1976), Г. В. Степанов. «Типология языковых состояний и ситуаций в странах романской речи» (М.: Наука, 1976), Ю. Д. Дешериев. «Социальная лингвистика. К ос­новам общей теории» (Af!: Наука, 1977), «Социально-лингвистические исследования». Под ред. Л. П. Крысина и Д. Н. Шмелева (М.: Наука, 1976), «Социальная и функциональная дифференциация литературных язы­ков». Отв. ред. В. Н. Ярцева и М. М. Гухман (М.: Нау­ка, 1977), «Языковая политика в афро-азиатских стра­нах». Отв. ред. Л. Б. Никольский (М.: Наука, 1977), «Проблемы языковой политики в странах тропической Африки». Отв. ред. Н. В. Охотина (М.: Наука, 1977) и др.

С результатами социолингвистических исследований в социалистических странах читатель может познако­миться по некоторым материалам, опубликованным в указанном выше сборнике «Социально-лингвистические исследования» и в реферативном сборнике «Теория и ис­тория языкознания. Проблемы зарубежной социолинг­вистики» (М.: АН СССР, 1976).

В работе Р. Белла достаточно точно отражено пони­мание целей и задач социолингвистики, характерное для тех направлений, на которые он ориентируется. Одним из первых эти задачи сформулировал У. Брайт, редактор одного из первых опубликованных в США сборников статей по вопросам социолингвистики. По его мнению, задачей социолингвистики является выявление носящего системный характер совместного варьирования языковой и социальной структур*. Однако, как отмечает Р. Белл, нечеткость этого определения, предусматривавшего лишь чисто коррелятивный подход к структурам языка и общества, с течением времени стала очевидной, и обна­ружилось два принципиально различных подхода к проб­леме «язык и общество». Согласно первому из них, име­нуемому «собственно социолингвистическим», задачей социолингвистики является расширение рамок лингвис­тического анализа за счет включения в него «граммати­ки» взаимодействия говорящего и слушающего. Второй подход, именуемый «социологией языка», предусматри­вает более широкие и далеко идущие задачи: интегра­цию языковой и социальной структур в рамках знаковой теории, основанной на объединении языкознания с дру­гими общественными науками и преследующей цель выяснить, каким образом знаки используются в кон­тексте общественной жизни.

Наиболее универсальным Беллу представляется оп­ределение предмета социологии языка, даваемое амери­канским социологом Р. Кьолсетом, характеризующим последнюю как комплексный, междисциплинарный, мно­гоуровневый и основанный на множестве методов подход к изучению естественного, развертывающегося в опре­деленной последовательности и обусловленного социаль­ной ситуацией языкового поведения **.

Из сказанного следует, что социолингвистика, по Беллу, является, попросту говоря, лингвистикой, не­сколько расширившей свой предмет за счет включения в рассмотрение некоторых социально-коммуникативных аспектов речевого поведения, тогда как социология язы­ка— это междисциплинарная область, преследующая более широкие цели.

* Bright W. Introduction. — "Sociolinguistics". The Hague, 1966, p. 11. ** Kjolseth R. The Development of the Sociology of Language and its Social Implications. — "Sociolinguistics Newsletter", III, 1972, p. 7— 10, 24—29.
Думается, что противопоставление социолингвистики как лингвистической дисциплины, анализирующей со­циальные аспекты речевого взаимодействиями социоло­гии языка как междисциплинарного направления едва ли оправдано. Предлагаемое разграничение социолинг­вистики и социологии языка, по-видимому, продиктовано тем, что за последние годы в США и ряде западноевро­пейских стран социолингвистика занималась преиму­щественно микроуровневым анализом социально обус­ловленной вариативности речевого поведения, тогда как анализом более широких (макросоциологических) проб­лем занимались в основном социологи. Но такое поло­жение явно не способствует решению основной задачи социолингвистики, а именно — изучению всего комплек­са социолингвистических проблем, в рамках единого междисциплинарного направления.(^Проблема социолинг­вистического анализа речевого взаимодействия, которая закрепляется за собственно социолингвистикой как дис­циплиной лингвистической, требует такого же междис­циплинарного подхода, как и другие социолингвисти­ческие проблемы.|Разделение же предметной области социолингвистики на собственно социолингвистику и со­циологию языка по сути дела закрепляет отсутствие дос­таточной координации усилий социологов и лингвистов. Ведь сам смысл существования междисциплинарных на­правлений, к числу которых относится или, по крайней мере, должна относиться социолингвистика, заключает­ся в том, что они дают возможность увидеть то, что не­доступно наблюдению с позиции лишь одной из взаимо­действующих дисциплин. Синтез двух подходов (линг­вистического и социологического), синтез теории, поня­тийного аппарата и исследовательских процедур позволяет гораздо глубже и разностороннее осветить природу явлений, лежащих в сфере перекрещивания ин­тересов смежных дисциплин.

В рамках социологии языка интеграция социологи­ческого и лингвистического подхода осуществима, по мне­нию Р. Белла, на базе знаковой теории, предметом ко­торой является использование знаков в общественной жизни. Думается, что такого рода семиотический подход в принципе возможен, хотя едва ли правомерно видеть в семиотике единственную основу комплексного решения проблемы «язык и общество». Здесь, по-видимому, ска­зывается тот «знаковый фетишизм», который получил значительное распространение в буржуазной науке и, в

частности, в социологии и который характеризуется аб­солютизацией роли знаков и знаковых систем*.

В тех определениях предмета и задач социолинг­вистики, которые приводятся в книге Р. Белла, обращает на себя внимание усиленное подчеркивание поведенчес­ких аспектов социолингвистики. Порой речь идет об обусловленном социальной ситуацией языковом поведе­нии (Кьолсет), порой сами языковые проблемы, иссле­дуемые социолингвистикой, рассматриваются как проб­лемы социального поведения (Лабов). Такого рода по­зиция неслучайна. В ней находит свое проявление опре­деленная методологическая установка, характерная для ряда представителей тех социолингвистических течений, которые рассматриваются в этой книге.

Еще К- Пайк **, впервые предпринявший попытку перебросить теоретический мост от дескриптивизма к современной американской социолингвистике, предло­жил «унифицированную» модель языка в его социаль­ном контексте на бихевиористской основе. Сохраняя вер­ность бихевиористской традиции, он рассматривал язык как поведенческий феномен, описываемый в терминах бихевиористской модели «стимул-реакция». Ориентиро­ванная на шаблонизированное, строго регламентирован­ное и поэтому более или менее предсказуемое речевое поведение в жестко заданных стандартных ситуациях, модель Пайка имеет весьма ограниченную объяснитель­ную силу. Тем не менее бихевиористские идеи, получив­шие столь отчетливое воплощение в этой модели, продол­жают находить свое выражение в работах многих аме­риканских и западноевропейских социолингвистов. Они лежат в основе самого понимания языка как одной из форм социального поведения, одностороннего подчерки­вания поведенческих аспектов языка и культуры, чрез­мерного акцентирования ритуальных и жестко регламен­тируемых социальной ситуацией форм общения.

Пожалуй, наиболее прямолинейно мысль о примате поведенческого аспекта в изучении языка и культуры была выражена еще Б. Малиновским, оказавшим значи­тельное влияние на разработку лингвистических и со­циолингвистических проблем в первую очередь в Англии,

где его идеи нашли свое отражение в трудах его после­дователя Дж. Фёрса, а также в США, где они встретили благоприятный отклик у некоторых этнолингвистов.

В своей программной работе «Дилемма современной лингвистики»* Б. Малиновский выдвинул тезис, согласно которому язык является важнейшей формой человечес­кого поведения, которая должна исследоваться с ориен­тацией на социологию, а сама лингвистика должна стать составным элементом теории культуры.

В работах Б. Малиновского мы сталкиваемся со своеобразным решением проблемы «язык и речь». По его мнению, необходимо отказаться от этой соссюровской дихотомии, так как язык, как он полагает, представляет собой лишь «общую норму речевой деятельности». Един­ственным объектом лингвистического анализа должна быть речь, которая в полном соответствии с постулата­ми бихевиоризма рассматривается как совокупность на­выков, как «стандартизованный тип деятельности чело­веческого организма» и как один из способов адаптации человека к среде и к механизмам культуры.

Любопытно, что эта методологическая установка пе­рекликается с некоторыми современными работами, на которые ссылается в своей книге Р. Белл. Так, например, он отмечает, что некоторые социолингвисты вслед за фи­лософами Дж. Остином и Дж. Сёрлем не видят необхо­димости в дихотомии «компетенция — исполнение» или же «язык—речь», поскольку «исполнение» (речевая деятельность) также характеризуется наличием структу­ры, и более того, использование языка связано со зна­нием его, а компетенция идеального говорящего-слу­шающего (по Хомскому) является лишь частью этого знания. Задачей лингвистики является выявление «ком­муникативной компетенции», которая охватывает не только знание грамматики, но и знание социальных норм общения.

Особенно созвучны идеям Б. Малиновского некото­рые постулаты, выдвигаемые Дж. Сёрлем, который, ис­ходя из того, что говорить на языке — это значит произ­водить речевые акты, приходит к выводу о том, что ре­чевой акт является не только основной единицей комму­никации, но и основным объектом языкознания, так как


* Панфилов В. 3. Философские проблемы языкознания: Гносеологи­ческие аспекты. М.: Наука, 1977, с. 74.

** Pike К. L. Language in Relation to a Unified Theory of Human Behavior. The Hague, 1967.

10

Malinowski В. The Dilemma of Contemporary Linguistics. — "Lan­guage in culture and society", New York, 1964, p. 63—65.

11

адекватное изучение речевых актов и есть адекватное изучение языка.

Сказанное выше никак не следует понимать как от­рицание той важнейшей роли, которая вполне обосно­ванно придается изучению речевой деятельности и, в частности, речевых актов. Думается, что позиция некото­рых зарубежных социолингвистов по этому вопросу яв­ляется реакцией на теоретическую концепцию Хомского, который считал лишь компетенцию, понимаемую к тому же в узком смысле как интернализованные знания иде­ального говорящего-слушающего, достойным объектом лингвистического анализа, тогда как «исполнение» (performance), то есть речевая деятельность, фактически исключалась из рассмотрения как «неграмматичная» и хаотичная. Справедливо критикуя Хомского за созна­тельное игнорирование социального контекста языка, не­которые зарубежные социолингвисты сами допускают явное упрощение, строя модель языка, односторонне ориентированную на речь.

Особого рассмотрения заслуживает разрабатываемая некоторыми социолингвистическими направлениями тео­рия коммуникативной компетенции (в противовес ком­петенции Хомского, понимаемой лишь как способность порождать грамматически отмеченные предложения). Коммуникативная компетенция означает способность не только порождать такие предложения, но и выбирать из них именно те, которые наиболее адекватно отражают социальные нормы поведения в данных актах речевого взаимодействия. В понимании социолингвистов компе­тенция— это не врожденная способность, как полагает Хомский, а способность, формирующаяся во взаимодей­ствии с социальной средой в процессе приобретения социального опыта.

Таким образом, социолингвистам удалось внести ряд существенных коррективов в понятие компетенции. Выдвигаемая ими теория коммуникативной компетен­ции, несомненно, содержит рациональное зерно. Так, на­пример, нельзя не согласиться с тем, что знание соци­альных норм употребления языка является не менее важным элементом владения им, чем знание его грам­матических правил. Однако думается, что это положение может найти конкретное воплощение в теоретическом аппарате социолингвистики лишь на основе решительно­го размежевания с чуждыми самой сути социолингвис­тики методологическими принципами генеративизма,

12

игнорирующего общественную природу языка и конструи­рующего идеального говорящего (слушающего), созна­ние которого существует независимо от окружающего

мира. 7

Нуждается в уточнении и само понятие компетенции. Думается, что упрек, в свое время адресованный Хом-скому в смешении таких понятий, как «знание», «уме­ние» и «навык»*, в значительной мере относится и к со­циолингвистам, оперирующим этим понятием.

Выше упоминалось существующее в американской и западноевропейской лингвистике разграничение микро-уровневого и макроуровневого анализа социолингвисти­ческого материала. В зависимости от уровня социолинг­вистического анализа различаются микросоциолингвис­тика, в центре внимания которой находится индивид, взаимодействующий с другими членами малой группы в рамках речевых актов, и макросоциолингвистика, ос­новным объектом которой является социальная группа, взаимодействующая с другими группами. Первое на­правление тесно смыкается с психологией и, в особен­ности, с социальной психологией. Для второго направле­ния более существенны связи с социологией, этнографи­ей, экономикой и другими общественными науками.

Книга Р. Белла выгодно отличается от множества других социолингвистических работ, опубликованных за последние годы в США и странах Западной Европы, тем, что в ней сочетаются оба подхода к социолингвистичес­кому материалу, тогда как в других работах преоблада­ет односторонняя микросоциолингвистическая или макро-социолингвистическая ориентация. Вместе с тем следует иметь в виду, что противопоставление микросоциолинг­вистики макросоциолингвистике носит в значительной мере условный характер. На самом деле оба подхода тесно смыкаются друг с другом. Попытки некоторых американских социолингвистов предложить микросоцио­лингвистический подход в качестве альтернативы под­ходу макросоциолингвистическому едва ли можно приз­нать состоятельными**. В самом деле, учет макросоцио-логического контекста оказывается неизбежным даже в работах, ориентированных на межличностное взаимо­действие в рамках малых групп. Для социолингвиста, стоящего на марксистских позициях, не может быть

* Hockett Ch. F. The State of the Art. The Hague, 1970. '" cm. Gumperz J. J. Language in Social Groups. Stanford, 1971.

13

приемлем бытующий в буржуазной социологии взгляд на малую группу как на микрокосм большого общества.

Микросоциолингвистика может быть ценным допол­нением к макросоциолингвистике, но никак не может за­менить ее. Она может быть подлинно эффективной лишь в том случае, если она опирается на прочную макросо-циологическую базу. Такую базу дает марксистская со­циология, которая рассматривает социальные структу­ры малых групп как производные от классовой структу­ры общества.

Нельзя не заметить, что освещаемые в книге пробле­мы действительно являются центральными для рассмат­риваемых в ней направлений зарубежной социолингвис­тики. Сюда относится в первую очередь проблема соци­ально обусловленной вариативности языка. Именно этой проблеме посвящены первые главы книги. В свете ее рассматриваются такие важные вопросы, как границы предметной области, цели и задачи социолингвистики.

Тот акцент, который делается в книге Р. Белла на проблемах вариативности языка, не случаен. В значи­тельной мере он объясняется неудовлетворенностью со­циолингвистов характерной для некоторых направлений структурализма и, в особенности, для дескриптивной лингвистики тенденцией рассматривать язык как единую и монолитную структуру и (по образному выражению У. Брайта, автора цитированной выше программной ста­тьи) «заметать под ковер» социальную вариативность языка как «свободное варьирование». И в самом деле, одним из преимуществ социолингвистического модели­рования языка по сравнению с таксономическими моде­лями дескриптивистов является то, что оно дает воз­можность анализировать языковые единицы не только как элементы инвариантных структур, но и как пере­менные величины, функционально зависимые от состав­ляющих социальной структуры.

Разумеется, проблема вариативности языка далеко не исчерпывает предметной области социолингвистики. Но нельзя не признать, что она действительно является одной из центральных проблем этой дисциплины. И осве­щается она в книге Р. Белла достаточно полно и разно­сторонне. Автор знакомит читателя с разработанным У. Лабовым понятийным аппаратом теории вариативнос­ти. Здесь обращает на себя внимание дифференциация таких понятий, как «переменная» (отклонение от некоего абстрактного эталона) и «вариант» (конкретная реали-

14

зация переменной). Переменная может выступать в ка­честве индикатора тех или иных социально-демографи­ческих характеристик носителя языка или в качестве маркера, обнаруживающего ситуативно обусловленную стилистическую вариативность. В то же время некоторые переменные являются стереотипами и отражают устой­чивые представления о нормах языка, которые порой расходятся с языковыми фактами. Автор различает ва­риативность, вызываемую внутриязыковыми процесса­ми, и вариативность, вызываемую действием внешних факторов. Последняя включает межличностную вариа­тивность, соотнесенную с социально-демографическими категориями, внутриличностную вариативность, соотне­сенную со стилистической дифференциацией языка и с си­туацией общения, и наконец, так называемую «инге-рентную вариативность» (inherent variation), которая является свободным варьированием в подлинном смысле этого термина. Кроме того, Р. Белл различает и уровни вариативности. Сюда относится, в частности, вариатив­ность самой системы (например, инвентаря фонем того или иного диалекта или языка), вариативность дистри­буции одних и тех же языковых единиц, вариативность встречаемости этих единиц и, наконец, вариативность их реализации.

Не менее информативны разделы книги, посвящен­ные описанию различных моделей вариативности, таких, как модель сосуществующих диасистем языка, разрабо­танная У. Вайнрайхом, модель переменных правил Ла-бова, представляющая собой как бы социолингвистичес­кое дополнение к порождающей грамматике, модель импликационного шкалирования, предложенная Бейли, и др. Думается, что, несмотря на свои недостатки, эти теоретические модели могут найти применение при опи­сании некоторых аспектов социально обусловленной ва­риативности языка.

Особый интерес представляют разделы книги, посвя­щенные функциональным моделям языка. Автор знако­мит читателя с моделями языка, используемыми в тео­рии информации, социологии и социальной психологии. Вполне обоснованным представляется его вывод о том, что картина языка, которую рисуют эти модели, кажет­ся крайне упрощенной. Стремясь конкретизировать не­которые исходные понятия функционального моделиро­вания языка, Р. Белл вносит уточнения в некоторые термины. Так, например, он пытается выяснить, что сле-

15

дует иметь в виду, когда речь идет о каналах коммуни­кации, используемых говорящим и слушающим, о харак­тере информации, передаваемой по этим каналам, о си­туативных ограничениях, влияющих на выбор того или иного канала, об информативном содержании речевого

Р. Белл признает, что предлагаемые им подходы к этой сложной проблеме являются лишь первым прибли­жением к ее адекватному решению и поэтому должны рассматриваться как промежуточный этап научного по­иска. Ответы на поставленные им вопросы оказались го­раздо сложнее, чем это первоначально представлялось. , Так, например, устанавливаемые им корреляции между выбором канала коммуникации и содержанием инфор­мации носят, по его признанию, чисто условный харак­тер. Среди нерешенных вопросов автор называет необхо­димость уточнения понятия «функция» применительно к языку, расширения коммуникативной модели языка, с тем чтобы она отражала не только процессы межлич­ностной коммуникации, но и коммуникацию внутри боль­ших социальных групп и между группами.

Автор пересматривает традиционную классификацию функций языка, различающую три функции — когнитив­ную, оценочную и аффективную, и выделяет вслед за Хэллидеем три основные «макрофункции», связанные с выражением опыта, межличностной коммуникацией и структурированием речевого акта. Думается, что автор прав, полагая, что и эта модель носит весьма условный характер. В самом деле, как видно из самого перечня «макрофункций», они относятся не к языку вообще, а лишь к порождению речевого высказывания, к процессу двусторонней коммуникации между говорящим и слу­шающим.

Автор подробно останавливается на «правилах» со­циального использования языка. По его мнению, для адекватного описания языка необходимо сочетание двух видов «правил» — категорических, присущих закрытым системам, и переменных, присущих открытым системам ллюсящих вероятностный характер.

В книге отмечается взаимодействие разных дисцип­лин — философии, социальной психологии и языкозна­ния, стремящихся, каждая со своих позиций, эксплици­ровать понятие правила применительно к социальному функционированию языка. Сравните правила речевого акта у Сёрля, правила обращения у Эрвин-Трипп, прави-

16

ла дискурса у Лабова. Все они отражают, по мнению Р Белла, различные аспекты речевого взаимодействия. Для того чтобы расширить рамки функциональной модели языка за пределы диады «говорящий/слушаю­щий», автор вводит понятия социальной группы, социаль­ных ролей и кодов, а также коммуникативных систем, используемых группой. Интересна попытка установить зависимость между выбором кода, с одной стороны, и принадлежностью к первичной или вторичной социаль­ной группе, с другой./Автор вполне обоснованно усмат-\ ривает аналогию между «переключением кода» у одно- j язычных носителей языка, выражающуюся в стилисти­ческом варьировании, и у билингвов, попеременно ис-\ пользующих разные языки. В основе такого переключе ния лежит изменение ролевых отношений между участ пиками коммуникативного акта.

В книге резюмируются материалы многих исследова­ний, посвященных проблемам билингвизма, его типам, механизмам переключения кода и интерференции при билингвизме. Обращается внимание на соотношение сфер использования взаимодействующих языков как на важнейшую социолингвистическую характеристику би­лингвизма. Кроме того, ставится вопрос о соотношении между языком и культурой в двуязычной ситуации, о соотношении между билингвизмом и диглоссией, а так­же о правилах переключения кода при билингвизме. Особый интерес в этой связи представляют наблюдения относительно иноязычных лексических вкраплений, «слов-переключателей», стимулирующих переключение кода, и т. п.

Раздел, посвященный билингвизму и диглоссии, слу­жит как бы связующим звеном между микросоциолинг­вистическими и макросоциолингвистическими проблема­ми, освещаемыми в книге Р. Белла. В заключительной части книги в центре внимания находятся проблемы макросоциолингвистики, среди которых видное место занимает проблема функциональной типологии языков. Автор детально описывает типологические модели Стю­арта (1962 и 1968 гг.) и Хаймса (1971 г.). Думается, что этот раздел книги выиграл бы, если бы автор включил в него материалы многочисленных работ советских уче­ных, посвященных описанию и классификации различ­ных форм существования языка.

^^^Характерной чертой функциональных типологических
моделеир'дщг$!ётся то,"~чтр в их основу положены не те
Я!мЕбя''1!---.:^. г.-.•'.>дерешь, i j __

17

gessrc.; л ; жы авституг [ R 4 653 5|^Ий1

• п и /••» v-itj f/- а ! NJ J. *"* V _ ;, .ыСогв ' I

или иные формальные или структурные признаки, а признаки социолингвистические, основанные на социаль­ных функциях и социальных установках. Сам автор признает, что точки отсчета шкал, используемых авто­рами рассматриваемых им типологических моделей, ус­тановлены весьма произвольно. И это не удивительно, поскольку речь идет о признаках, часть которых базиру­ется на субъективно-оценочных категориях. Существен­ным недостатком этого раздела является то, что автор проходит мимо того вклада, который внесли в разработ­ку этой проблемы советские ученые.

Читатель найдет немало интересных сведений в раз­деле, посвященном проблеме пиджинизации и креолиза-ции языков. Пиджины и креольские языки рассматрива­ются как особый случай взаимодействия языков в ре­зультате языковых контактов в условиях, способствую­щих ускоренному развитию аналитизма. С социолингви­стической точки зрения креольские языки и пиджины отвечают ряду признаков «первых» (или родных), а так­же «вторых» (или неродных) языков. Подобно первым, они обладают всеми необходимыми нормами, а подобно вторым — редуцированной структурой.

Наконец, в книге освещается комплекс проблем, свя­занных с типологией языковых ситуаций и с языковым планированием. Автор знакомит читателя с разнообраз­ными социальными и социально-демографическими фак­торами, влияющими на языковую ситуацию в условиях многоязычия, с принципиально важным разграничени­ем ситуаций, характеризующихся эндоглоссией и экзо-глоссией, то есть выбором местного или неместного языка в качестве национального или официального языка дан­ной общности.

Думается, что в этом разделе наиболее остро ощуща­ется необходимость учета богатого опыта советских лингвистов в решении многообразных теоретических и практических вопросов языковой политики и языкового строительства. Так, например, автор подробно изла-лает предлагаемую американским социолингвистом Дж. Фишманом классификацию различных видов язы­ковой политики. В качестве основного и определяющего фактора здесь фигурирует наличие или отсутствие у дан­ной общности достаточной культурно-исторической и, в частности, литературно-письменной традиции. Вместе с тем опыт языкового строительства в Советском Союзе и, в частности, создания литературных языков у народов,

18

которые в сравнительно недалеком прошлом были бес­письменными, убедительно свидетельствует о том, что решающая роль в этом отношении принадлежит общест­венному строю, создающему соответствующие условия для решения проблем культурного строительства.

Не следует забывать и о том, что в условиях много­национального государства языковая политика является одним из важнейших компонентов национальной поли­тики. Языковая политика, проводимая в Советском Союзе, является наглядным воплощением ленинских принципов национальной политики — равноправия на­ций, последовательного демократизма, интернационализ­ма, политики, подчиненной интересам трудящихся и це­лям социального прогресса.

Следует отметить, что в предлагаемой автором трак­товке вопросов языковой политики и языкового строи­тельства сказывается ориентация на буржуазную социо­логию и, в частности, на известную «теорию элиты», —. призванную замаскировать классовую структуру совре­менного буржуазного общества. Так, например, Р. Белл гипертрофирует роль элиты, понимаемой как совокуп­ность представителей правящих и деловых кругов, поли­тических деятелей, высших государственных служащих, военных, духовенства и др. (независимо от их классовой принадлежности), в определении языковой политики. Та­кая трактовка явно противоречит марксистскому пони­манию политики вообще и языковой политики в част­ности, поскольку она исходит из непризнания классовой природы последней.

Социолингвисты давно ощущали необходимость в вы­работке единого метаязыка, который давал бы возмож­ность однозначно и лаконично описывать языковую си­туацию в многоязычном обществе и на этой основе проводить те или иные сопоставления. С этой целью бы­ла предложена классификационная схема Фергюсона, дающая, казалось бы, возможность в сжатой форме оха­рактеризовать языковую ситуацию с помощью цифровых и буквенных символов.

Однако схема Фергюсона имеет ряд существенных недостатков. Прежде всего, обращает на себя внимание использование в ней некоторых понятий, основанных на механическом соединении весьма разнородных призна­ков. Сюда относится, в частности, деление языков на «крупные» и «малые» на основе весьма произвольного

19

сочетания количественных и качественных критериев. Другим существенным недостатком этой схемы является то, что она исходит из официального статуса того или иного языка, не учитывая разницы в их фактическом по­ложении. Так, например, эта схема ставит знак равенства между испанским и каталанским языками в Испании, английским и французским языками в Канаде и т. п. Серьезным просчетом этой схемы является также и то, что она никак не учитывает социальную иерархию языковых систем и, соответственно, иерархию языковых коллективов, использующих эти системы. В качестве ключевого понятия здесь могло бы быть использовано понятие «нация» (в его марксистской интерпретации), которое является точкой пересечения двух понятийных рядов: ряда, включающего социальные категории внутри одной нации — от малой группы до нации в целом, и ря­да, включающего этносоциальные категории «народ», «народность», «этническая группа». Последний ряд лежит в основе дифференциации таких понятий, как «язык на­родности», «язык народа» и «национальный язык».

Несомненной заслугой советских языковедов являет­ся то, что, разработав, опираясь на марксистскую кон­цепцию нации, понятие национального языка, они рас­сматривают последний не как вневременную, а как ис­торическую категорию, возникшую в условиях экономи­ческой и политической концентрации, характеризующей формирование нации. Понятие национального языка как сложной системы, включающей разнообразные формы существования языка от литературного языка до реги­ональных койне и местных диалектов, рассматривается советскими социолингвистами как ключевое понятие, ле­жащее в основе социолингвистического описания языко­вых ситуаций.

В заключительной главе Р. Белл, резюмируя содер­жание предыдущих глав, ставит ряд важных методологи­ческих и теоретических вопросов, имеющих первосте­пенное значение для современной социолингвистики, и намечает некоторые перспективы ее дальнейшего разви­тия. Здесь, в частности, приводятся интересные сообра­жения У. Лабова о возможности использования социо­лингвистических наблюдений над современными языко­выми процессами для объяснения некоторых данных истории языка. Представляют значительный практичес­кий интерес замечания автора относительно возможных источников ошибок в ходе опроса информантов, а также

20

относительно представительности анализируемой социо­лингвистом выборки.

Же менее важной является проблема теоретической адекватности социолингвистического описания, отноше­ния эмпирических данных к теории. Думается, что, пра­вильно отмечая ограниченность объяснительной силы некоторых теоретических моделей современной социо­лингвистики, автор в то же время делает не вполне правомерный вывод о том, что/'в обозримом будущем со­циолингвистика сможет осуществлять лишь эмпиричес­кие исследования, основанные на чистой индукции. Сам автор прекрасно понимает слабость такого рода подхо­да, который, как он отмечает, в своей крайней форме может дать лишь списки наблюдаемых явлений и таксо­номии. Как и всякая научная дисциплина, социолингвис­тика должна строиться на основе гармонического сочетания индукции и дедукции. В этой связи уместно вспомнить слова Энгельса о связи индукции и дедукции. «Вместо того, — писал он, — чтобы односторонне превоз­носить одну из них до небес за счет другой, надо старать­ся применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг друга».*

Р. Белл, несомненно, прав, считая, что социолингвис" тика может внести существенный вклад в языкознание, этнографию, социологию и психологию. Интересен его вывод о той роли, которую может сыграть лингвистика и, в особенности, анализ дискурса в качестве связующе­го звена между языкознанием и социолингвистикой. Нельзя не согласиться с ним и тогда, когда он считает неизбежным известное влияние социолингвистики на все языкознание, хотя бы в силу того, что отказ от структуралистских догм, требовавших исключения из рассмотрения значения, и реабилитация значения в ка­честве объекта лингвистического анализа влекут за собой анализ социальных признаков.

Подводя итоги сказанному, следует отметить, что Р. Белл- написал полезную и достаточно информатив­ную книгу. Прочитав эту книгу, советский читатель по­лучит достаточно полное представление о некоторых на­правлениях современной социолингвистики, разрабаты­ваемых, главным образом, в США и Англии. На работах

* Энгельс Ф. Диалектика природы. М.: Изд. полит, лит., 1969, с. 196.

21

представителей этих направлений сказывается противо­речивость и ограниченность их методологической ориен­тации*. Вместе с тем следует иметь в виду, что многие из предлагаемых ими теоретических решений и аналити­ческих процедур, будучи поставленными на прочную ме­тодологическую основу марксистской социологии, смо­гут принести пользу в решении комплексной проблемы «язык и общество».

А. Д. Швейцер

Подробнее см.: Философские основы зарубежных направлений в языкознании. Отв. ред. В. 3. Панфилов. М.: Наука, 1977, с. 204—256.

Содержание

Список иллюстраций Введение


следующая страница >>